Подводное освещение своими руками

Подводное освещение своими руками

Подводное освещение своими руками

Анатолий Собчак:
тайны хождения во власть

Юрий Шутов

Собчачье сердце или Записки помощника ходившего во власть


Содержание

ЧАСТЬ I

ЧАСТЬ II

Приложения


[Примечание: эта глава не является частью оригинала и не исходит от автора. Смотрите полную версию: Тень неизвестной спецслужбы ]

Анатолий Собчак был убит. Прочитать об этом можно, в частности, здесь: Анатолий Собчак был убит

Вкратце: умер Собчак после того, как в гостиничном номере лёг почитать книжку и включил прикроватную лампу. Скорее всего, яд был нанесён на лампу – такая система отравления известна, она разрабатывалась, в частности, Майрановским в «лаборатории ядов». От нагрева лампы происходит испарение вещества, пары которого вдыхает жертва. В пользу отравления говорит и то, что  два охранника, дежурившие у тела Собчака, лечились потом от симптомов, вызываемых отравлением.

Владимир Путин на похоронах Анатолия Собчака

Смерть Собчака была нужна Путину, а точнее тем, кто вели его в президентское кресло. Собчак волочился за Путиным грязным хвостом компромата, самим фактом своего существования он привлекал внимание к тому, от чего внимание требовалось отвлекать, и его кончина была единственно возможным выходом из сложившейся ситуации.

Перед ликвидацией, с 1997 года, Путин прятал Собчака в Париже, и только 12 июля 1999 года вывез его в Россию – исключительно ради того, чтобы убить его так, чтобы он как бы «умер от сердца». Ведь в России гораздо больше возможностей пресечь следствие по этому убийству и списать всё на «сердечную недостаточность», нежели во Франции.

Смерть Собчака «от сердца» была необходимым звеном в цепочке ликвидации последствий грандиозного провала, который постиг таинственную спецслужбу ещё в 1990-1991 годах. Провал состоял в том, что помощник Собчака, некто Юрий Шутов, бывший «правой рукой» Собчака до Путина, возомнил себя крутым контрразведчиком и стал копать под своего «патрона», и накопал многое.

В частности, он раскопал прямые доказательства связи Собчака и ЦРУ. Доказательства эти были в форме кассет с записями его общения с зарубежными кураторами. Самое ужасное было в том, что Шутов частично опубликовал этот компромат в своей книге, где привёл некоторые диалоги с этих кассет. Кроме того, в своей книге он написал, что она будет стоить ему жизни. Нейтрализация писанины Шутова потребовала приложения грандиозных усилий и повлекла цепочку убийств.

Юрий Шутов стал помощником Анатолия Собчака одним из первых. Он вернулся из Германии и владел немецким языком на уровне, достаточном для работы разведчиком-нелегалом, и говорил, что работать ему доводилось и во многих странах, причем ездил он туда по каким-то не вполне легальным документам. Но имел ли этот "нелегал из Германии" реальное отношение к разведке или КГБ - неизвестно.

Появился он в команде Собчака, скорее всего, по рекомендации Ходырева, который был когда-то его начальником и мог верить, что его прошлое - не легенда. Хотя оно похоже на крепкую легенду прикрытия: бывший мелкий чиновник, сидевший в тюрьме по ложному обвинению, вышел, был реабилитирован, уехал в Германию обиженный на систему... Когда Шутов вышел из тюрмы, Ходырев его зачем-то вызывал к себе (о чём Шутов упоминает в своей книге:

Сразу после освобождения из тюрьмы мне домой вдруг позвонил его помощник Соловьев и передал, что «хозяин» желает встретиться в любое удобное время. … приглашение к тогдашнему мэру города такого ничтожества, как я, только что снявшего зековскую фуфайку, выглядело достаточно неправдоподобно. … мне навстречу поднялся мой бывший начальник Ходырев и протянул руку. Не выпуская руки, он разглядывал мое лицо, вероятно, ища пороховые следы прошедших лет:

- Я хотел тебя увидеть, чтобы ты знал, я всегда верил в твою невиновность, восхищался твоим мужественным поведением на следствии и суде, но, даже будучи в то время вторым секретарем горкома партии, не мог тебе ничем помочь, так как команду расправиться с тобой, как ты знаешь, дал сам Романов.

После ареста ты, Шутов, для всех как-то растворился, растаял. Сегодня же хочу доказать, что помнил о тебе всегда. … На прощание Ходырев сказал мне, что я могу рассчитывать на его помощь и поддержку").

Шутов уважал Ходырева и доверял ему, что в дальнейшем могло сыграть для него роковую роль.

Теперь уже неизвестно и то, были разоблачительные кассеты на самом деле, или цитаты из этих наставлений Шутов выдумал, но Собчак и Путин к столь опасному компромату отнеслись всерьёз, и оперативников на квартиру Шутова они прислали, разумеется, в его отсутствие. Шутов, вернувшийся домой раньше обычного, обнаружил не только последствия бурного обыска, но и самих оперативников, которые от неожиданности тут же попытались его убить при помощи попавшихся под руки молотка и ножа.

Бойцы управились быстро и ретировались, оставив жертву умирать в луже крови с проломленным черепом. Однако, дежурный нейрохирург клиники Военно-Медицинской Академии Дикарев Ю.В. провел Шутову обширную трепанацию черепа (размером 5x7 см) и тот выжил. Таким образом 4 октября 1991 года дошедшие до Путина слухи про эти кассеты чуть было не обернулись для Шутова летальным исходом.

Выйдя из больницы весной 1992 года, Шутов был арестован по обвинению в покушении на президента Азербайджана, расстреле литовских пограничников, и прочих, судя по всему, первых попавшихся громких преступлениях, всего 11 пунктов обвинения, которые через 4 года суд признал заведомо ложными. В оперативниках, которые тогда пришли его арестовывать, Шутов узнал тех самых незваных гостей, которые его чуть не убили. Оперативники столь быстрому опознанию не удивились, и поведали Шутову о том, что он уже, собственно, умер, а задержка похорон — чистая формальность.

Их откровение было не далеко от истины, а Шутов, может быть, не понял, с кем связался. Разве мог он тогда знать, что уже скоро, неспособный самостоятельно передвигаться из-за перебитого позвоночника, он будет осужден пожизненно, и будет мечтать о смерти, предпринимая одну за другой безуспешные попытки самоубийства. Если он понимал, с кем связался и на что себя обрекает, то он настоящий герой, бросивший вызов таинственной спецслужбе, которая вела свою агентурную банду юристов-убийц к захвату власти над Россией.

Что можно сказать о нём самом? Шутов Юрий Титович, рожденный 16 марта 1946 года, был зачат, видимо, в июне победного 1945 года, через месяц после окончания войны. Если его мама расписывала стены Рейхстага от имени контрразведки «СМЕРШ», то кого она могла выбрать его папой — страшно подумать. Но внешне Юрий Шутов на «Рэмбо» не похож. Хотя, судя по выдвинутым против него обвинениям,  этот невысокий лысоватый человек – просто какой-то Терминатор. Он, якобы, организовал почти все громкие убийства в Питере, расстрелял литовских пограничников, готовил убийство президента Азербайджана, и совершил ещё массу всяких преступлений.

Сказать по правде, столь широкий размах его преступной деятельности вызывает сомнения  не только потому, что многие обвинения просто абсурдны и ни одно из них не было доказано, но ещё и потому, что дело Шутова — явно заказное,  и фабриковали это дело очень ангажированные сотрудники прокуратуры, Валерий Большаков и Николай Винниченко. Оба этих прокурорских работника тесно связаны с таинственной спецслужбой – Большаков однокурсник агента «Егоров», а Винниченко – однокурсник агента «Дмитрий Медведев».

В начале девяностых эти двое от лица прокуратуры надзирали за «компетентными органами» — Большаков за контрразведкой, а Винниченко — за исполнением законов о госбезопасности. Как мы уже давно заметили, таинственная спецслужба очень любила в те годы держать на контроле контрразведку и КГБ.

Эти ребята пару лет продержали Шутова в тюрьме по заведомо ложным обвинениям, а потом, когда дело развалилось, выпустили на свободу. Ну а в 1994 году Большакова указом из Москвы выперли с должности заместителя прокурора города. Поводом для его снятия стала ситуация, сложившаяся вокруг распила Балтийского Морского Пароходство, которое пилил, кстати, олигарх Миша Кротов с кафедры гражданского права.

В тот же период, 1994-1995 годов, когда Валерия Большакова отстранили от должности, был нанесён удар и по приближенной к нему Тамбовской ОПГ, которая была чем-то вроде силовой структуры у банды «Егорова». В 1994 году на Кумарина, главаря «тамбовских», было совершено покушение, в результате которого он потерял руку и месяц пролежал в коме, а в 1995 году арестовали почти треть его банды. Судя по всему, в этот период против Путинско-"Егоровской" банды юристов-убийц всё же работали некие силы, которые мешали их деятельности.

Так вот, что касается Юрия Шутова и его разоблачительных кассет. Был реальный риск того, что слухи про это дело дойдут до самого Ельцина, и тот прикажет разобраться в этом деле поглубже. Это было чревато вскрытием агентурной сети таинственной спецслужбы, которая оплетала Собчака со всех сторон. Это было недопустимо.

В конце лета 1999 года всплыл некий документ, под названием «Справка в отношении Путина В.В., составленный, судя по всему, ментами, и на очень скорую руку. Упомянуты там вскользь и злосчастные кассеты Шутова:

«В уголовном деле следователя Ванюшина Ю.М. имеются материалы о том, что по просьбе Собчака и Путина Шаханов и Милин в 1991 году провели несанкционированный обыск бывшего помощника Собчака Шутова Ю.Т., целью обыска было изъятие у последнего магнитофонной записи беседы Собчака с резидентом французской разведки.

В 1992 году на Шутова Ю.Т. было организовано разбойное нападение, в результате которого с черепно-мозговой травмой пострадавший был отправлен в больницу»

- как видим, здесь целый ряд неточностей. На самом деле именно обыск 4 октября 1991 сопровождался нападением на Шутова, тогда как справка эти события разносит на разные годы, и вместо ЦРУ там фигурирует некая «французская разведка».

Однако, все эти неточности становятся понятны если обратить внимание на имя того человека, которому поручались вести дела против Путина и прочих членов банды юристов-убийц. Этот следователь по особо важным делам генеральной прокуратуры РФ, Ванюшин Юрий Михайлович – однокурсник Путина, «Егорова», и прочих. Разумеется, он вёл все эти дела по-дружески, таким образом, что ни одно из них никуда не привело, вот и создавал всякую путаницу.

Что характерно, следы Ванюшина Ю.М. теряются в 2005 году. Он, якобы, умер. Мне так и не удалось нагуглить точную дату его смерти. Был человек, и нет его. Смерть путинского однокурсника не вызвала ни малейшего интереса со стороны СМИ...

Юрий Шутов был опасен не тем, что мог бы сделать, а тем, что уже сделал. Если бы он сам представлял какую-то опасность, то ликвидировать его было не сложно, он вовсе не был пуленепробиваемым. Но убивать его было нельзя, поскольку это бы только подтвердило его правоту.  Было необходимо его очернить до такой степени, чтобы ни у кого не осталось сомнений: «Юрий Шутов — бандит и убийца, а вся его писанина — лишь дымовая завеса для совершения преступлений». Чтобы не усомнился даже Ельцин.

Бездоказательные обвинения, даже если они высказаны авторитетно — совсем не то, что было нужно. Бездоказательными обвинениями можно убедить обывателя, но делом Шутова интересовались и весомые фигуры.

Для дискредитации писанины Юрия Шутова было необходимо привести действительно весомые обвинения против него, лучше всего – его заказ на хотя бы одно громкое убийство, и тогда бы остальные обвинения пойдут прицепом. Отсутствие доказательств остальных обвинений не так уж важно, поскольку сработает нехитрая логика «если он убийца, то преступлений за ним ещё очень много».

Взять нераскрытое громкое убийство и пришить его Шутову было нельзя, ведь если найдутся реальные его исполнители, тогда всё дело развалится. Ключевым пунктом обвинения должно было стать не чужое громкое убийство, а такое, которое было бы совершено под собственным контролем, чтобы тем самым свести к минимуму возможность нестыковок при фабрикации дела.

Убивать было лучше того, кого надо, и так, чтобы подумали на многих, но следы бы наиболее убедительно вели к Шутову. Поэтому было тщательно продумано и заказано убийство Михаила Маневича.

18 августа 1997 года в 8:50 утра служебный автомобиль «Вольво», в котором находились трое - водитель, Маневич (на переднем сиденье) и его жена (на заднем сиденье), притормозил, выезжая с улицы Рубинштейна (где жил Маневич) на  Невский проспект. После этого с чердака дома на противоположной стороне (Невский, 76) раздались выстрелы. Михаил Маневич был ранен пятью пулями в шею и грудь, по дороге в больницу он скончался; его жена получила лёгкое касательное ранение.

Путин по поводу этого убийства изображал удивление

«Миша был потрясающий парень. Мне так жалко, что его убили, такая несправедливость! Кому он помешал?.. Просто поразительно. Очень мягкий, интеллигентный, гибкий в хорошем смысле слова. Он принципиальный был человек, под всех не подстраивался, но никогда не лез на рожон, всегда искал выход, приемлемые решения. Я до сих пор не понимаю, как такое могло случиться. Не понимаю» 

- ну просто «крокодиловы слёзы».

Спланировали это убийство, скорее всего, два друга-агента, «Егоров» и Путин, как лица полностью друг другу доверяющие и наиболее посвященные в планы приведения Путина к власти над Россией. Мотивом этого убийства была необходимость любой ценой подставить Шутова, чтобы дискредитировать его писанину.

Громко убить Михаила Маневича, вице-губернатора Санкт-Петербурга, чтобы приписать это дело Юрию Шутову, было решено ещё в 1996 году, когда Маневич уже сыграл свою роль для банды «Егорова» и больше был не нужен. Прежде, с 1993 по 1996 г., Маневич был председателем городского комитета по управлению имуществом. Таким образом, криминальная приватизация городского имущества происходила под его, так сказать, чутким руководством. Маневич слишком много знал такого, чего лучше было не знать никому - такие знания любому их обладателю резко уменьшали тогда шансы дожить до пенсии.

Маневич держался стойко, и в ответ на запросы комиссии Госдумы по оценке результатов приватизации государственных предприятий в Петербурге и Ленинградской области, которая работала с 1996 по 1999 год, и которую возглавлял Юрий Шутов, отказывался предоставлять документы. Юристы банды «Егорова» научили его отвечать — дескать, комиссия эта вообще не легитимна, и посему не имеет никакого права совать нос в дела серьёзных людей, распиливших между собой городское имущество.

Шутов пытался убедить Маневича в том, что покрывать этих жуликов нет никакого смысла, и таким образом получалось, что Шутова и Маневича - конфликт на почве отказа представлять документы комиссии. А  конфликт — это же мотив для убийства! – рассудило следствие.

Правда, если следовать логике, то заставить Маневича навсегда замолчать было нужно вовсе не Шутову, а наоборот, тем, в чьи темные дела был посвящен Маневич. Поэтому, когда Маневича убили, следствию пришлось отрабатывать огромное количество версий — уж слишком многим его смерть тогда оказалась тогда на руку, и отбросить эти версии без рассмотрения было нельзя.

Но сгубила Маневича не его посвященность, а то, что он не принадлежал ни к банде юристов-убийц «Егорова», ни к банде Ходырева. Он «приблудился» в мэрию Собчака по линии Чубайса, и мог быть максимум кем-то из бросовой агентуры по линии чубайсово-гайдаровских кураторов направления ВНИИСИ.

Если верить данным компромат.ру, Путин подсунул Маневичу в качестве жены сотрудницу своей спецслужбы, что лишь подтверждает изначальное отсутствие к нему доверия со стороны банды «Егорова». Поэтому пожертвовать таким человеком было не жалко, а кровавая жертва была нужна позарез.

По совокупности всех причин Маневич был избран жертвой на алтарь «дела Шутова». Когда в 1996 году банда «Егорова» передала мэрию в руки банде Ходырева, почти все прежние сотрудники мэрии дружно покинули свои посты, заранее об этом договорившись. Но Маневича специально попросили остался — его убийство было уже запланировано, и поэтому Путин посоветовал ему не уходить, убеждая в том, что такому профессионалу подобает занять кресло вице-губернатора, пусть даже в чужой команде.

Банде Ходырева этот Маневич был нужен как собаке пятая нога, но по каким-то причинам он всё-таки занял кресло вице-губернатора. Возможно, Ходырев решил помочь банде «Егорова» решить деликатные проблемы — не зря же таинственная спецслужба параллельно ведет эти две агентурные группировки, которые на людях тогда изображая борьбу друг против друга, хотя на самом деле всё время друг другу подыгрывали.

Убивать людей Ходырева «Егоров» не имел никакого права, но убить «ничейного» Маневича, который к тому же слишком много знал, чтобы обвинить в этом Шутова — это было прекрасной комбинацией, как раз в характерном стиле такого великого комбинатора, как «Егоров».

Кому Путин приказал убить Михаила Маневича — трудно сказать, не сам же он на чердаке сидел. Брали на себя ответственность за это убийство разные бандиты, но цепочка к заказчику всё время упиралась в трупы. Заказ на убийство Путин мог сделать через Романа Цепова, но и тот был ликвидирован в 2004 году — ещё до того, как в 2006 году состоялся суд над Юрием Шутовым, приговоривший его пожизненно.

Кстати, симптомы смерти Романа Цепова были такими же, как и у Александра Литвиненко, то есть дело тут пахнет не просто отравлением, но тем самым Полонием-210, а такое убийство организовать не по силам обычным бандитам, это дело серьезной спецслужбы.

Но, разумеется, копать в направлении Путина теперь уже никакой официальный следователь не рискнет. Но достаточно очевидно то, что именно Путину было жизненно необходимо повесить на Юрия Шутова громкое убийство, и Маневич был подходящей жертвой, - для нового состава мэрии он был чужаком, а для старого состава – отработанным материалом, к тому же он слишком много знал.

И посадка его в кресло вице-губернатора очень похожа на специальное повышение ради более громкого убийства. Вот только Шутову его убийство было совсем не выгодно, наоборот, оно отняло у него потенциального свидетеля в расследовании криминальной приватизации города, но обвинили его.

В 1998 году Николай Винниченко, помогавший Валерию Большакову фабриковать первое дело Шутова, занял должность заместителя прокурора города. Любопытно, что уже в конце 1999 года коллегия генпрокуратуры РФ возлагала на Николая Винниченко персональную ответственность за превращение Петербурга в криминальную столицу, отмечая, что рост особо тяжких преступлений под его кураторством в 1999 году составил 64%, что явилось самым высоким показателем в стране. Не раскрывался каждый третий случай похищения людей, и каждое третье дело о бандитизме возвращалось судами на доследование.

Но к власти пришел Путин, и в 2003 году Николай Винниченко стал прокурором города.

Ну а тогда, в 1999 году, когда дискредитация Шутова была для банды Путина-«Егорова» вопросом жизни и смерти, посадка Шутова была обставлена целым спектаклем. Сначала Шутова как-бы выпустили, освободили прямо в зале суда, однако, через 3 минуты прямо в суд ворвался спецназ в масках, избили Шутова, перебили ему позвоночник, и увезли. Через некоторое время Винниченко взял на себя ответственность за этот налёт.

Вся эта картина была предназначена для того, чтобы представить Шутова таким ужасным монстром, у которого всё схвачено в суде, и только отважные герои из Путинской шайки смогли с ним совладать, хотя и не вполне правовыми методами. Хотя, как мы уже знаем, именно у банды Путина-«Егорова» было всё схвачено, везде свои следователи, судьи, прокуроры, а Шутов – действовал едва ли не в одиночку.

А когда через пару месяцев после этого шоу умер «от сердца» Анатолий Собчак, то тут уж вообще появилось моральное оправдание держать Шутова в тюрьме без суда и следствия – якобы это он, Шутов, сжил со света Собчака, затравив его своим омерзительным компроматом, при помощи которого создавал дымовую завесу для своих собственных преступлений. И ничего, пипл схавал..

..продолжение, разумеется, следует...

Не Богу ты служил и не России...

- Служил лишь суете своей...

На жаргоне чукчей: «собчак» - выбракованный пес, не пригодный ходить даже в упряжке, от которого никакой пользы быть не может, только расходы на кормежку...

Каждый человек видит окружающий мир по-своему, а портретист всегда невольно разбавляет изображаемые цвета своими душевными красками. И поэтому лишен права выдавать свою точку зрения за всеобщую истину.

В этих воспоминаниях я описал лишь то, чему был свидетель сам, оставляя читателю возможность беспристрастно оценить изложенное. Мне же видится разительное внешнее сходство Анатолия Собчака с нелепой шемякинской скульптурой «Петр Великий», поспешно-пылко принятой восторженным ленинградским мэром в дар от парижского псевдопатриотического ваятеля и скоротечно-любовно установленной в кустиках бузины и акаций у Петропавловского собора под тоскливым, особенно в ночном пустынном воздухе, колокольным возвыванием «Коль славен...» с одноразовой пушечной пальбой, отсчитавшей последние мгновения жизни, может, не одному поколению узников этой крепости-тюрьмы...

Вокруг установленной Собчаком скульптуры сейчас топчутся, громко урча, голодные голуби.

... «Надеждой нации в эпоху перемен» называли демокрады «мэра в законе», но «вора в натуре»...

Начало 1990 года на флангах Истории.

Все живут в Ленинграде и пока еще в СССР, а страна уже клокочет пеной, как повсюду уверяют, «самых демократических» выборов в Советы народных депутатов разных уровней. Растерянность властей чувствуется во всем.

Уже появились, надо полагать, впервые с незапамятных революционных времен, не заполненные вакансии в ОК и ГК КПСС в Смольном, а тех, кто продолжает там служить, также в новинку, постоянно травят в общественном мнении.

Уже не хватает калибра у Исполкома Ленгорсовета для поражения противников на социально-бытовом фронте.

Уже не только на предвыборных собраниях, где кандидаты дружно состязаются в любви к народу, а всюду и открыто забавляются язвительной критикой правительства СССР как в целом, так и поименно.

Уже Сашу Богданова, к его огромному сожалению, никто не арестовывает за «хулиганство» при продаже-раздаче своей газетки «Антисоветская правда», а созданный им самопальный образ «борца с коммунизмом» быстро тускнеет и линяет, в связи с отсутствием противников.

Уже отважный Невзоров рискнул первым обвинить в покупке по дешевке подержанного «Мерседеса» только что спроваженного в отставку главу Ленинградского ОК КПСС Ю. Соловьева, с которым еще совсем недавно, будучи в Ленинграде, взасос целовался Генсек Горбачев, прерывавший это достойное занятие лишь беседами со случайно подвернувшимися прохожими.

После невзоровской телепередачи бывшего Первого секретаря обкома тут же лихорадочно исключил из партии им же вскормленный преемник, в недавнем прошлом ленинградский «главхимик» Б. Гидаспов, который чуть позже вдруг обнаружил, что любая цена покупки машины никоим образом не вяжется с приверженностью идеалам партии и уж тем более не может противоречить требованиям Устава КПСС.

Уже воздух официальных коридоров и кабинетов директивных органов пропитался беспокойной страстью к новым ощущениям, к авантюрам, к политическим переодеваниям. Страх за будущее у всех притупился, а развал устоев не огорчал, а веселил.

Это было время начала того хаоса, который предыдущие несколько лет, умело лавируя, маскируясь и обманывая всех и вся, скрупулезно подготавливали, по камешкам разрушая геополитическую структуру, трое, вероятно, хорошо оплаченных агентов «всемирного правительства»: Горбачев, Яковлев и Шеварнадзе.

Они сеяли кругом ненависть ко всему прошлому и взаимные подозрения современников. Но конспирация их была настолько профессиональна, а разработанный в загранцентре сценарий операции по уничтожению нашей страны настолько безупречен, что во всеобщем стремлении к преобразованиям об этом никто догадывался.

Я недавно возвратился из-за границы, где проболтался много месяцев, пытаясь найти свое место в чужой мне жизни и втайне, не признаваясь в этом даже себе, надеялся осесть там до конца своих дней.

Живя в Германии, я с неснижающимся интересом следил за происходящим дома по перманентной рубрике в немецких газетах «Schicksal gegen Gyorbi» (Судьба против Горбачева).

На Запад погнала обида за бесцельно проведенные в тюрьме годы, куда меня определили по команде члена Политбюро Г. Романова, в ту пору возглавлявшего Ленинградский обком КПСС. Несмотря на то, что потом меня полностью оправдали и реабилитировали, все равно горечь от потерь и унижений не проходила. Тут, вероятно, уподобляешься человеку, попавшему под трамвай и потерявшему ногу. Он хоть и понимает, что это рок, судьба, случай, но особой радости от сознания, что остался жив, не возникает.

В поисках заработка я исколесил Европу и по чужому паспорту забрался даже в Южную Африку, пока наконец окончательно не понял все, что многим невозможно даже объяснить, как нельзя объяснить радугу слепому от рождения или заповедь блаженства обезьяне.

Мы, советские, всюду в заграничном миру абсолютно чужие, а тамошняя среда обитания нам, русским, просто враждебна. Причем вовсе не от ощущения предвзятого или, скорее, равнодушного отношения к эмигрантам вообще, а потому, что, если была бы, скажем, жизнь на Марсе, то землянам, даже при всем радушии марсианских аборигенов, в родной атмосфере этой планеты, как и нам на Западе, без автономного дыхания не обойтись.

И как бы хорошо ни было житейски с неслыханным числом сортов колбас и розовым унитазом, но тех, кому Родина не слово, а целое понятие, для кого личное благополучие не самое главное и нет ненависти к родной стране - этих тянет домой неудержимо. Уж такие мы, русские люди, отформованные нашим советским образом жизни, с его клеймом в каждом движении мысли и души. Поэтому комфортно чувствуем себя лишь в нашем общем, пусть даже со съехавшей крышей, доме.

Придя к этому неслыханно простому выводу, я больше не терзал себя сомнениями и бесповоротно остудил обиды. Затем у германского Рейхстага, потрогав руками берлинскую стену, сильно антисоветски размалеванную с западной стороны, невысокую, но, как мне казалось, надежную, сломя голову помчался на своей машине немецкими и польскими дорогами к родному дому, первый раз прикорнув в кустах уже за пока еще советским Брестом.

В Ленинграде, начитавшись расклеенных на заборах, парадных и других пригодных местах разноформатных, но практически одинаковых по содержанию листовок кандидатов в «спасатели народа от советской жути» с фотографиями будущих героев и обязательно с разнообразными программами преодоления «73-летних бедствий», я без особого труда составил среднестатистический портрет жаждущего доверия избирателей «абитуриента».

Это был обязательно антикоммунист, непримиримый в желании все разрушить, а затем... Правда, в парадно-заборных программах уверявший, что рушить, в общем-то, нечего, ибо якобы «некомпетентные» предшественники за 70 с лишним лет все и так уже «разрушили и разворовали».

Термин «некомпетентные» встречался у всех подряд. Вероятно, тогда это было самой суровой оценкой советских властителей. Далее, среднестатистический кандидат выражал агрессивное желание обязательно добиться оставления всех средств на территории, где их заработали. Этим якобы лишая «кровожадный Центр» донорского содержания.

Затем шло декларативное заявление о срочности и необходимости закрытия всех экологически вредных производств (невредных не бывает). После чего обещания активно содействовать в создании каких-то «правовых институтов власти» взамен «неправовым», но пока еще действующим. И заканчивалась такая чушь, как правило, клятвами беспощадно бороться со всеми привилегиями властей предержащих.

Удивившись бредовости этих небольших, но наивно-дерзновенных планов кандидатов в «спасатели отечества», я понял, что, похоже, страна под каким-то общеполитическим наркозом летит в «черную дыру», и самое время попытаться этому помешать. Дым будущих предвыборных сражений сразу заволок мне глаза, и я решил выставить по месту жительства свою кандидатуру в городской Совет от коллектива 48-го грузового парка, прославившегося впоследствии автоманифестацией на площади у Мариинского дворца в поддержку борьбы Собчака с депутатами и первым городским мэром Щелкановым.

Самым реальным претендентом на депутатский мандат в моем округе оказался майор советской армии из соседнего дома, который уже несколько лет сражался за сохранение маленькой «соловьиной» рощицы взамен строящегося на ее месте гаража для автотранспорта скорой помощи. Неистовый майор в своем захудалом военпредстве, видимо, не сумел растратить запас бурлившей в нем энергии с неистребимо яростным, не реализованным в жизни диктаторским началом.

Своих сподвижников, в основном бабушек, майор уже много месяцев кряду водил на приступы бюрократических бастионов, агитировал за осаду и уничтожение техники на стройплощадке. Однажды в знак протеста силами наэлектризованных им активисток даже остановил троллейбусное движение. После чего вызвал телевидение для фиксирования своего эпохального выступления по поводу этого, в общем-то, мелкого хулиганства.

Ознакомившись с моей пестрой, намного превосходящей его по качеству, широте, а также сложности жизненного пути биографией, майор расстроился необыкновенно и через мегафон сообщил собравшимся во дворе, что я в прошлом систематически уклонялся от общественной деятельности на благо домовых соседей. Вдобавок этот офицер наябедничал в Выборгский РК КПСС. А в день выборов он, забравшись на высокий парапет у избирательного участка, нарушая закон, страшно кричал, призывая не голосовать за меня, по его мнению, «мерзкого уголовника из эпохи застоя», хотя и незаконно осужденного. После этих призывов военпред свалился в мартовский жухлый, меченый хитрыми воронами снег и еще долго бился, затихая в руках подхвативших его соратников.

Мы с ним проиграли оба, хотя и победили остальных. Больше я свою кандидатуру по месту жительства не выставлял, а мандат, как помнится, так и не нашел своего владельца.

Второй секретарь райкома партии по доносу майора вызвал меня на беседу с угрозами. Я мог бы не ходить, будучи выброшен из КПСС в 1981 году «в связи с арестом», а после полной реабилитации так и не восстановленный, но интерес побеседовать, причем не зная о чем, с современным райфункционером возобладал. Поэтому я тихо постучался в строго официальную дверь кабинета в назначенное время.

Принят был сразу и встречен радушной хозяйской улыбкой, но после того, как представился, маска приличия озарилась недобрым блеском глаз. Тут же была вызвана миловидная юрисконсульт, что стало для меня новостью, так как раньше подобного рода специалистов в райкомах, помнится, не держали. Она положила перед секретарем принесенный с собой журнал «Огонек» N12 за март 1990 года, где был обо мне большой очерк, написанный московским журналистом, моим другом М. Григорьевым.

Через год он вновь приедет помочь мне и погибнет при странных обстоятельствах в гостинице «Ленинград», где остановится.

Его обгоревший труп 23 февраля 1991 года будет обнаружен в 754-м номере, первом от спасительного лифта.

Очерк, заинтересовавший секретаря райкома, назывался «Пожар в штабе Революции, или Дело о поджоге Смольного».

Тут надо сразу пояснить тем, кто его не читал: я Смольный не поджигал, однако был арестован и посажен за то, что оказался невольным, но строптивым свидетелем поджога. И если других участников этой «операции», как тогда говорили, «по указанию ОК КПСС», прокурор города С.Соловьев приказал своим следователям, исполнявшим этот важный социальный заказ, обвинить в каких-то дурнопахнущих пустяках типа «распития спиртных напитков с несовершенно-летними барышнями», то к моей персоне отнеслись более внимательно и серьезно:

сначала попытались обвинить в шпионаже, но не обнаружив страны, в чьих интересах я орудовал, решили переквалифицировать в «жуткие» хищения из Ленинградского областного и городского статистического управления, где мне в то время пришлось трудиться первым заместителем начальника, будучи, как тогда писали в газетах, одним из самых молодых и перспективных аппаратчиков города со всеми привилегиями занимаемой должности.

В своем очерке М. Григорьев довольно толково и популярно раскрыл всю нелепость, надуманность и негуманность брошенного в меня «судебного кирпича».

Секретарь райкома пошарил глазами над моей головой не фиксируя взгляд и, придав голосу тяжесть редкоземельных металлов, спросил, указывая на журнал, зачем я, судя по очерку и поступившему сигналу, клевещу на партию. Он именно так и выразился - «по поступившему сигналу». Отчего повеяло холодом газетного мартиролога о новых вскрытых захоронениях жертв репрессий.

- Поступил сигнал или этот журнал? - невинно справился я.

Секретарь отвечать не торопился, видимо, раздумывая, как серьезней подавить мою веселость.

Пришлось выручать:

- У меня есть захватывающая идея. Давайте, невзирая на внешнюю привлекательность юрисконсульта, удалим ее и переговорим с глазу на глаз. Ибо если вопрос только в этом, то ни консультанты, ни свидетели нам не нужны. Идет?

Нельзя сказать, чтобы мой тон их смутил или разозлил, однако дама долго не решалась уйти. Видимо, к такому поведению посетителей в райкомах еще не привыкли. Как только она аккуратно прикрыла за собой дверь и потом вновь заглянула в кабинет, намекая на свое нахождение где-то рядом, я тут же растолковал секретарю, что обиды на партию у меня вовсе нет, а умысла клеветать - тем более.

Упрятали меня за решетку люди, но не партия, вина которой, на мой взгляд, только в том, что эти люди, чьи преступления против правосудия доказаны моей реабилитацией, до сих пор в ее рядах.

Наш недолгий разговор закончился обещанием секретаря убедить доносчика-майора в беспочвенной злобности и мстительности его натуры, после чего я простился с этим крепким, своевольным и пока еще самоуверенным человеком. Сидевшая в приемной очаровательная юрисконсульт с грудью, бунтующей против лифчиков, толкнула меня в спину взглядом, явно превышавшим ее должностные возможности.

Я шел по партийным коридорам, незабвенным пережитой болью за много лет моего отсутствия, и пытался обнаружить хоть какую-нибудь ошеломляющую новизну в сравнении с прежними временами, когда в райкомах все были помешаны на борьбе за чистоту своих рядов. Но лишь оказавшись под серым навесом городских дымов, загустевших сладким запахом соседней кондитерской фабрики, сообразил, что парткомы ныне - это просто место, где у работающих одна цель - повыситься в звании и вырасти животом. То была не их вина, а ошибка всей партии. Именно так недолго докатиться до всеобщего презрения подданных, что несравнимо опаснее, чем ненависть одиночек.

Мартовская поземка извивала ручейки снега по тротуару.

Беседа в райкоме вкупе с мегафонными выпадами майора при агитации жителей наших домов, а также другие брошенные в меня клеветнические камни, конечно, задели, и я решил найти способ публично поведать о своей жизни, дабы исключить всякие унижения впредь.

Такую возможность мне предоставила Бэлла Куркова - хозяйка «Пятого колеса». Правда, пришлось обмануть ее ожидания в части наличия у меня леденящей душу антипартийной злобности и обобщенной закулисной аппаратной грязи, в ту пору охотно покупаемой журналистами, стремящимися демонстрацией своей смелости привлечь к себе внимание общества и тем самым вырваться из бесславно-заурядного бытия.

Бэлла Куркова - человек, несомненно, одаренный. Но движители ее устремлений работали на антитопливе общечеловеческих ценностей. Надо отдать должное: она приняла большое участие во мне, и по-человечески я благодарен. При этом следует признать: в деле идеологического поджога с северо-западной стороны нашего общего дома, ныне презрительно именуемого «бывшим СССР», выдающуюся роль сыграла именно Бэлла Куркова и ее «Пятое колесо». Символичным представляется также то, как ненужная по конструктивному замыслу деталь может расшатать всю телегу.

Демонический талант родившейся в 1935 году Курковой бесспорен. Нешироко образованная в общепринятом смысле, иначе ущерб от ее деятельности был бы неизмеримо большим, она, наделенная природой прямо противоположными нужным человеку качествами, сумела добиться удивительного, потрясающего успеха в жизни, по уникальности сравнимого разве что с победой немолодой женщины в мужском турнире фехтовальщиков экстра-класса, где победительница выиграла все поединки, сражаясь простой штакетиной от забора. Это меня в ней восхищает.

Можно смело поверить: она на первых порах не была сознательным участником заговора по одурманиванию народа. Зная Бэллу Куркову достаточно хорошо, я могу предположить: ее вначале втянули, а затем просто использовали для эфирного промывания мозгов миллионам людей от остатков идей, на которых покоилось могущество нашей Родины. При этом умело играли на ее невостребованности природой, а также пылкой, искренней ненависти к чужому преуспеянию, схожей у Курковой по силе и необъяснимости разве что с гневной неприязнью молодого чахоточного к пышущему здоровьем ровеснику.

В прошлом неистовая редакторша пионерской газеты, она сохранила задорную хватку пионервожатой, напоминая мне этот детством впитанный образ каждым своим выступлением с любой трибуны. Только теперь, вместо красного галстука и пионерского значка, у нее бывало неопределенной формы платье цвета недозрелой сливы с брошью и порой нелепый вид, как у женщины, более привыкшей, скажем, к болотным сапогам и фуфайке.

Когда-то она, о чем рассказала мне сама, некоторое время работала на Колыме и Чукотке, а затем в Ленинграде многотрудно и долго добивалась ласки обкома партии и именно за это возненавидела функционеров всех мастей со страстью, достаточной для активного осквернения в любое время суток поверженных самой жизнью прежних своих хозяев.

И все-таки Куркова - мудрейший человек, умевший безошибочно угадывать дальнейшую судьбу объекта ее пропагандистских акций, не в пример, скажем, Паше Глобе. По крайней мере, брака за ней в этом важном деле я не помню.

Стоило Курковой обратить внимание и якобы походя взять интервью у какого-нибудь абсолютно безвестного субъекта, потеющего от смущения под софитами ее телекамеры, как вскоре он, неожиданно для себя и окружающих, становился по-настоящему знаменит.

Взошедшая звезда тут же представлялась всем как ее личная находка, с вытекающими отсюда вполне конкретными обязательствами этого «найденыша» служить ей впредь. На самом же деле, она своим сатанинским чутьем просто легко угадывала средь других очередного дьявольского посланника.

Так было, к примеру, и с Собчаком. Используя свой дар провидения, Куркова на заре всей «перестроечной» вакханалии с блеском завоевала себе репутацию самой «бесстрашной Бэллы». Она устраивала по телевидению дикие оргии и шабаши у могил каталожных героев, ликуя и глумясь над каждым низвергнутым памятником, тем самым вовлекая массы в разрушение, но при этом всех уверяя, что спасает то, чему суждено и так погибнуть.

После ее кликушеств сколько было перебито бессмысленными молотками реформаторов невосстановимых исторических камней - одному лишь Богу известно.

Выдающимися «демократами» Бэлла считала лишь тех, кто наносил более меткие и сильные разрушительные удары. Но это было вначале.

Впоследствии средь надвигающегося на страну ужаса журналисты типа Курковой стали состязаться уже между собой в поисках наиболее эффектного способа насилия народа. Правда, владелица «Пятого колеса» не смогла в итоге причинить столько вреда, сколь хотела. Ибо ее «Колесо» давило только мягкие, покорные, избранные умы, жаждавшие, чтобы их обманули. В то время, как большинство людей малоспособно делать выводы из внушаемого. Нужно отметить: много дурного делалось помимо Курковой и вопреки ей. Это ее сильно угнетало и печалило.

Куркова не без оснований считала, что лучше понимать мало, чем понимать плохо. Поэтому в безопасных для себя нападках на вчерашних сильных мира сего была решительна, последовательна и бескомпромиссна, не желая при этом ни в чем разбираться, сообразуясь лишь со своим дарованием и не перегружая его запрограммированную ограниченность.

В самом начале, призывая всех к «славному» неповиновению и бунту против советской власти, забрасывая ее грязью и оскорблениями, она во имя жгучей страсти к скандалам порой заставляла людей любоваться собственным невежеством, при этом сама страдая комплексом политической неполноценности.

Я многим обязан Б. Курковой. И не только тем, что она была моим бессменным доверенным лицом на выборах в Ленгорсовет, убеждая жителей коммунальных трущоб Октябрьского района голосовать за меня.

А главное - тем, что свела меня с Собчаком и ему подобными «прорабами» разрушения страны. Именно с ее помощью мне удалось вблизи понаблюдать их «работу», а также присутствовать при зарождении новой социально-экономической формации, названной для простоты «рыночно-базарной».

Благодаря Курковой мне удалось узнать, кто и как разгромил нашу Державу, а также тех, кто им в этом помог.

Личные заслуги Бэллы Курковой в деле уничтожения СССР оценены не сполна. Поэтому кроме нынешнего права пользоваться депутатской авиакассой и отдельным входом на летное поле, думаю, впоследствии ей дадут какой-нибудь чинишко либо безбедную кормушку на старость.

Сама же Куркова свой вклад в грандиозное антинародное преступление считает значительным. Очень гордится, но только боится, что в случае, если нашему народу удастся отстоять свою землю и победить, то ее, как она выразилась, «обязательно, несмотря на возраст, повесят на первом фонарном столбе». Куркова это часто повторяла с надеждой ошибиться во время наших совместных совещательных прогулок вокруг пруда в Парке авиаторов, что напротив ее дома. Иногда нас сопровождала курковская беспородная собака, унаследовавшая от случайной встречи своих предков белый мех, малый рост, хвост кренделем и начисто лишенная признаков щедрой плодовитости. Вопреки бытующeму мнению о схожести повадок домашних животных с хозяйскими, пес был добр, некусач и незлобен.

Из многочасовых бесед с Курковой я понял, что весь политический маскарад с ее участием ей самой нужен только для отвлечения от сугубо личной, чисто человеческой неудовлетворенности.

Помнится, как Куркова вдруг захотела посетить церковь, которую «демократы» взяли в моду посещать. Над Смоленским кладбищем, заросшим репейником с лопухами, безостановочно разрывая воздух, кружило шумное воронье, вероятно, прикидывая сверху отсутствие свежих покойников и перспективы еще живых. Это кладбище с его двумя небольшими церквами стало в последнее время местом паломничества к могиле Блаженной Ксении Петербургской. Тут не было привычного на Руси ослепления великолепием каменных кружев собора, сверкающего своими витражами, богатством иконостаса, золотом крестов, а также созвездиями свечей в тенях старинных сводов и гармоничным пением хоров. Здесь все было на скорую руку и непрочно.

В деревянной, маленькой, свежевыкрашенной, подслеповатой часовне с густым запахом ладана топталось много народа, в большинстве своем женщины. Пока Куркова, ведомая наитием, расставляла в подсвечники купленные мною тут же в киоске свечи, я разглядывал часовню и паству, а все разглядывали популярную Куркову. Одна дама в кокетливой шляпке с небрежно прикрепленными к полям останками неведомой хищной птицы, в костюме оттенка резеды и лицом неподражаемо суровым, напоминавшим по цвету малину в сахаре, завидя Куркову, тут же прекратила скорбеть по, надо полагать, давно утраченной невинности, и, разукрасив себя улыбкой, довольно бесцеремонно попыталась вступить с Бэллой в разговор, чем, видимо, помешала ей сосредоточиться. Реакция Курковой была неожиданно-неуместной. Обладательницу кокетливой шляпки она резко принародно шуганула, что вызвало под сводом часовни неодобрительное оживление. Когда мы уже отъехали, я шутя попытался выяснить причину такой несдержанной «доброжелательности» в храме Божьем. Ответ ее был по-мужицки прям и краток. Стало предельно ясно: истинный жизненный путь носительниц этакой «добросердечности» и людоедской «приветливости» должен пролегать вдали от храмов человеческой веры и добродетели.

Что касается завоеванных Курковой в «жестокой» предвыборной схватке сразу двух депутатских мандатов, нужных ей, как она выразилась, для защиты от нападающих, то проба этого доверия избирателей была невысока, с учетом всем известной ситуации, сложившейся к началу тогдашних выборов в стране.

Ибо голосовали за телеобраз, а не за человека. Поэтому, скажем, у того же Невзорова, бесспорно, была возможность получить полный комплект мандатов всех фасонов и цветов, городов и республик, от районного до союзного. Но он, благодаря своему тогда еще не фальшивому понятию о нравственности, свободе и смелости журналиста, публично отказался от этого разнокресельного набора. Этим на некоторое время сохранив симпатии к себе подавляющего большинства людей, живущих с широко открытыми глазами в таком замусоренном, задерганном, оболваненном мире. Для них Невзоров в своих «600 секундах» продолжал открывать всю нелепицу и кромешный абсурд бытия.

Глава 2

В клуб Балтийского завода, что на Васильевском острове, я забрел не то чтобы случайно, но при этом без особой нужды. Там была встреча избирателей территориального округа с кандидатами в депутаты Верховного Совета Союза.

Среди претендентов, выставившихся на обозрение публике, мое внимание привлек высокий человек с иксообразными ногами и горьковской, ходульной, размашистой походкой пожилой цапли, а также цепким, я бы сказал, каким-то вороватым взглядом странно посаженных глаз. Он постоянно улыбался, делая вид, что разглядывает зал, но было заметно напряженное внутреннее сосредоточение. Я не мог вспомнить его фамилию, хотя видел как он беседовал с Б. Курковой по телевидению в «Пятом колесе». А однажды, зачем-то попав к Василеостровскому метро, даже отметил среди снующих людей этого типа с мегафоном в руках. Там он, подхихикивая и шмыгая красным на ветру носом, убеждал всех активно включиться и помочь ему одолеть в предвыборной схватке противных кандидатов. Подобная форма агитации за самого себя была сногсшибательной новацией, однако особого энтузиазма в среде озабоченных своими проблемами людей явно не вызвала.

После довольно утомительной череды абитуриентов, клявшихся с клубной сцены в любви к присутствующему народу, дошла очередь и до него.

Он довольно быстро и толково поведал уже осоловевшей публике, что является профессором, а не рабочим, как перед ним выступавший. Далее сообщил, что добился в жизни чего хотел: заведует кафедрой в Университете, вполне счастлив и благополучен. И вот теперь поставил пред собой задачу сделать всех такими же счастливыми, как и сам. Это, по его словам, явилось единственной причиной, заставившей выставить свою кандидатуру в парламент (название тогда еще непривычное и создававшее впечатление, будто речь шла об Англии). Все это кандидат говорил с лекторским, академическим, неспешно искренним превосходством, поэтому, если бы аудитория состояла сплошь из студентов, то для получения зачета в дальнейшем была просто обязана ему поверить. Правда, тогда еще никто не читал его книгу «Хождение во власть», написанную значительно позже, где в качестве основного и, вероятно, действительно правдивого мотива, толкнувшего профессора в депутаты, им была названа недорогая бутылка коньяка, на которую сам, мол, поспорил со случайно встреченным в университетском коридоре партфункционером.

После своего информационного выступления этот кандидат поведал о личных, сокровенных мечтах, которые собирается непременно реализовать, сделав безмерно счастливыми тех, кто его изберет. (Прохвосты всегда чудесно лгут. - прим. автора)

Нужно отметить: такая непринужденная, а главное не привычно стандартная манера погрезить со сцены, безусловно, выделила этого «мечтателя» из довольно безликой массы остальных кандидатур. Мой аплодисмент имел место. Фамилия его была Собчак.

Впоследствии я много раз видел его использующим полученный им депутатский мандат как право поговорить с любой трибуны. Однако это, самое первое слышанное мною выступление запомнилось больше всех, возможно, просительностью интонаций и еще полным отсутствием презрения к слушателям.

Ко мне в офис гостиницы «Ленинград» он приехал как-то под вечер в шапке из меха то ли беспородной рыжей собаки, то ли подкрашенного волка, вкупе со старомодным драповым пальто с накладным карманом и женой.

Вместо обычно полагавшихся полупустых ознакомительных разговоров он сразу предложил мне, чем вызвал мою симпатию, переговорить о возможном сотрудничестве в дальнейшем. Ибо, как он выразился, много обо мне слышал, и «не только от Курковой».

Ко времени этой встречи Собчак уже стал депутатом Верховного Совета СССР, а те лидеры, портреты которых мы носили на демонстрациях, дерзко обзывались им с парламентской трибуны «якутами», «адыгейцами» и разными «наперсточниками».

Его личный приезд и внимание, безусловно, мне польстили, но представить себе сферу взаимных интересов я затруднялся.

В гостинице «Ленинград» на десятом этаже до пожара был очень уютный ресторанчик «Петровский», где прекрасно готовили одни и те же блюда, которые, как правило, съедали одни и те же люди, и поэтому ошибиться в выборе меню было нельзя. Зал представлял собой укромное место с русопятым ложечно-балалаечным оркестриком и постоянными барышнями, которых хмель из бутылок приручал, а не раскручивал. В общем, для обстоятельного, но не делового разговора лучшего уголка в ближайшей округе было не сыскать.

Мы поднялись наверх и заняли вдали от окружения уютный столик с прекрасным видом на Неву, залитый огнями город и крейсер «Аврору». Я заказал все, чем славилась местная маленькая кухня. Причем пока мы подымались в ресторан, мой помощник позвонил, и столик успели уже накрыть. Это, как я заметил краем глаза, было весьма высоко оценено Собчаком, видимо, раньше посещавшим рестораны крайне редко, в основном с целью что-нибудь отметить.

Собчак немного выпил, но все съел. Я не пил и не ел ничего, рассказывая по его просьбе подробно о себе, сам же исподтишка наблюдал за супругами, испытывавшими непонятную мне скованность. Жена дважды поправляла Собчаку значок депутата Верховного Совета на лацкане сбереженного исстари пиджака.

Их тогдашняя манера одеваться свидетельствовала о том, что, выступая в клубе Балтийского завода, он, судя по шапке, пальто и пиджаку, слегка прихвастнул о своей состоятельности.

Его жена, Людмила Борисовна Нарусова, как-то странно манерничала, явно еле сдерживая провинциально-местечковую суетливость, когда пыталась использовать для взятия хлеба только большой и указательный пальцы обеих рук, все остальные сильно растопыривая в разные стороны. При этом беспричинно улыбалась, если замечала, что кто-нибудь смотрит в наш угол. То было время, когда у нее в гардеробе еще не висело сразу несколько дубленок - этого символа классических понятий бескрайних периферийных российских просторов о «роскошной» городской жизни.

Она внимала моему рассказу с интересом на дармовщинку жующего, особенно той части, когда я на заре своей шальной юности, как Джек Лондон, со старательским лотком шатался вдоль всего советского «Юкона» по Колыме и Чукотке, иногда сохраняя намытый золотой песок в патронных гильзах от охотничьего ружья. При упоминании осеннего колымского неба, где из ледяной бездны так много смотрело на меня не задымленных городами чистых звезд, Людмила Борисовна, вкушая разносол, загадочно улыбалась, как Мона Лиза. Когда же я поведал о том, как золотой песок в больших количествах приходилось в одиночестве сушить в сковородке над таежным костром, у супруги Собчака в глазах возник легкий блеск помешательства.

Свое попадание в тюрьму я объяснил Собчаку тем, что если, к примеру, кирпич нестандартных размеров, то, несмотря на все его качественные характеристики, использован он в общей кладке быть не может, иначе разрушит саму стену. Поэтому кирпич и отбрасывают, так сказать, изолируют от всех, как и случилось со мною в 1981 году.

Закончили мы первый ужин довольно поздно. Чтобы исключить обычную неловкость, мой помощник рассчитался с официантом заранее.

Проходя через уже готовившийся к полному расходу зал, по которому слонялись погрязшие в ресторанной ревности и блуде барышни, Людмила Борисовна, ловя взгляды окружающих, нервно покусывала свой газовый шарфик. Собчак не кусал ничего.

Домой ехали на моей машине. Оказалось, что мы живем на одной улице. Дома наши стояли рядом, и оба - малоудобные «корабли». Я засунул в автомобильный магнитофон кассету с записью Баха в современной аранжировке и сильным, чистым звучанием. Время пути было раздавлено космической музыкой. До самого дома мы молчали. Лишь изредка Собчак косился на меня, сидящего за pулeм.

У парадной, не выходя из машины, Анатолий Александрович напрямую заявил, что пытается собрать команду единомышленников, пока, правда, неизвестно для чего, но если я соглашусь, то он предлагает мне в нее войти. Поблагодарив за доверие к малознакомому человеку, я выразил желание в дальнейшем уточнить задачи и определиться с кругом своих предполагаемых обязанностей. Путеводная звезда этого рвущегося к ней профессора уже была видна невооруженным глазом. Зовется эта звезда властью.

Через несколько дней мы встретились вновь. Он опять приехал ко мне. На этот раз один. Снова решили поужинать, но сегодня говорил Собчак. Я жевал и слушал.

Многие сидящие в зале в моем собеседнике уже узнавали пламенного солиста нового союзного парламента опереточного созыва. Он тоже с удовлетворением взирал на зеленую поросль молодых побегов своей завтрашней бешеной популярности, еще не будучи пренебрежителен к пришедшей впоследствии славе.

Нашу беседу прервал какой-то армянин в кожаной черной куртке и галстуке «бабочка-регат» расцветкой под американский флаг, что явно не гармонировало с общепринятым протоколом этого ресторанчика нарочито русского стиля. Он подскочил и, поставив на наш стол бутылку коньяка, обратился в зал с пылкими словами благодарности к скромно сидящему Собчаку, который, по словам армянина, прямо на сессии Верховного Совета чуть было не подарил свой депутатский мандат, «это единственное бесценное сокровище, какое у него имеется», земляку владельца коньяка, в знак солидарности с борьбой армянского народа против азербайджанцев в Степанакерте, откуда ресторанный гуляка оказался родом. При этом армянин, отвернувшись, махал в нашу сторону руками, а так как Собчак сидел спиной к залу, то все уставились почему-то на меня. Несмотря на то, что выходка владельца «бабочки-регата», похоже, пришлась Собчаку по душе, я все же шепнул метрдотелю, чтобы он в дальнейшем исключил сервировку нашего стола чужим коньяком, а также воспрепятствовал организации межнациональной драки в случае нахождения в ресторане азербайджанцев.

Из обстоятельного застольного рассказа Собчака выходило, что мой собеседник родился в 1937 году в Чите, а вырос где-то под Ташкентом, и в Узбекистане у него целый полк всяких саранчеподобных родственников, которые, если он по-настоящему встанет на ноги, смогут задушить его своим провинциальным вниманием.

Следует отметить, он не ошибся. В дальнейшем мне не раз пришлось по команде «патрона» вводить в заблуждение сучки его генеалогического древа, которые после избрания Собчака председателем Ленсовета тут же примчались привиться на ленинградскую землю, требуя себе квартиры, работу и еще черт знает что.

В Ленинград Собчак, оказалось, приехал на заре своей узбекской юности и, как ни странно было для него самого, с ходу поступил в наш Университет.

Быстро пронеслись годы учебы, и он в качестве адвоката оказался по распределению в Ставрополье.

Тут можно подчеркнуть: я от Собчака никогда не слыхивал широко разрекламированную «демократической» прессой трогательную, полную сугубо партийных красок историю функционерной дружбы двух, в будущем знаменитых, покорителей ставропольского Скрижимента: Горбачева - тогдашнего комсомольского вожака края, и юриста Собчака, как уверяли демгазеты, также комсомольского функционера, но, якобы, районного пошиба.

Полагаю, и не без оснований: об этом «подлинном факте» своей биографии Собчак сам узнал только из газет. Мне же он рассказывал, что в первый раз ему удалось приблизиться к главе партии и государства Горбачеву на неохраняемую, но строго контролируемую дистанцию лишь в Москве, и уже после первого съезда.

Тогда Горбачев, к волнительному ознобу Собчака, обратил свое высочайшее внимание на депутата от Ленинграда - одного из семидесяти двух областных центров РСФСР, любившего выступать против членов советского правительства с компроматом личного характера.

При этом Собчак говорил без бумажки и законченными по смыслу предложениями, что самому Горбачеву не всегда удавалось. На первых порах Генсеку полюбился этот депутат, и он даже предложил Собчаку место в своей свите для поездки в Китай. Вероятно, предполагая там его показать как «образец нового мышления».

После отчаянной адвокатской борьбы за максимальное использование ставропольского клиента в своекорыстных целях, Собчака неудержимо потянуло назад, на Север, ставший уже близким за студенческие годы. Закончив аспирантуру, он так и прослужил в Университете до последнего времени, постоянно сражаясь за выживание, а также перебиваясь случайными заработками за читку лекций в школе милиции и разных ленинградских ПТУ.

Тут мы с ним вспомнили моего знакомого и, как оказалось, его учителя Иоффе, который уже порядком времени назад откатился вместе с эмиграционной волной в Америку, где, по рассказам Собчака, преуспевал. Помню, когда уже во время совместной службы Собчак первый раз съездил в Америку и нашел там своего наставника Иоффе, «преуспевающего» на 150000 долларов в год за несколько лекций в неделю, то «патрону» потребовались огромные усилия и личное мужество, чтобы заставить себя возвратиться назад в СССР, настолько он был заворожен продемонстрированной учителем перспективой.

Когда Собчак мне рассказал, что в КПСС ему удалось вступить лишь в 1988 году, всего год с небольшим назад до нашей встречи, то стало ясно: служба в Университете тоже не была для него такой уж безоблачной, как он уверял избирателей в своих выступлениях.

В общем, в его ресторанном повествовании улавливались нотки неудовлетворенности жизнью и могучее желание теперь все наверстать за счет нерастраченного запаса повелевать, ранее сдерживаемого необходимостью пресмыкаться. Этим он мне не очень импонировал.

Блеск кремлевских дорогих паркетов, вероятно, его уже загипнотизировал окончательно, а опущенные чуть вниз уголки рта были признаком точного расчета.

Подозреваю, он с детства мечтал о любой форме личной власти, но фортуна ему до пятидесяти с лишним лет демонстрировала лишь животный оскал, и поэтому предчувствие своего звездного часа Собчак встретил без страха перед схваткой за власть, этой жестокой дракой, ибо проигравшего почти всегда делают преступником . Ведь для победителей неважно, совершал ли ты преступления или нет. Все равно преступник, раз проиграл.

Было видно: Собчака уже неудержимо втянуло в водоворот борьбы за власть. Находясь пока еще у самого края этой воронки, не имея знаний и опыта, а также самого понятия, что делать с властью и как ее удержать, он все равно, полагаясь лишь на собственную интуицию, безрассудно смело лез к ней в опочивальню.

Думаю, Собчак не до конца отдавал себе отчет в том, что власть эта деликатна и хрупка. Ее нужно держать, как птицу, крепко и осторожно, иначе либо раздавишь, либо улетит.

Мир жесток. Даже проработав всю жизнь в одном лишь Университете, он все равно понимал: выжить можно лишь карабкаясь наверх. Остановишься либо споткнешься - сразу затопчут.

И в этой борьбе каждому нужны надежные помощники. А чтобы помощник не предал и был на все готов ради победы, желательно его подобрать в пыли, в самом низу. Тогда если потеряет все «патрон», то одновременно всего лишится и помощник, став никому не нужным. Подобный способ подбора помощника стар, как мир, но только так можно обеспечить гарантию его преданности.

Судя по теплым интонациям голоса при рассуждениях о нашей будущей совместной деятельности, Собчак рассчитывал на нее всерьез. Когда мы уже подъезжали к дому, я сам завел разговор о том, что созрел для принятия решения, но хотел бы поставить три условия, причем независимо от будущей должности, которая, в принципе, была мне безразлична. Ведь почти весь номенклатурный набор был мною изведан в возрасте, когда Собчак еще штурмовал аспирантуру.

- Какие условия? - насторожился Собчак, заметно нехорошо покосясь на меня.

- Первое, - сказал я, не обращая внимания на его реакцию, - за мной будет бесспорное право говорить вам то, что думаю и знаю, а не то, что бы вы хотели услышать.

Второе: вы также будете обязаны выкладывать мне всю информацию, известную вам про меня, какой бы нелепой и ужасной она ни показалась. При этом сразу требовать моих объяснений, не давая развиться интриге. Ибо даже в известных истинах есть место недомолвкам, - видя его вопросительный взгляд, пришлось пояснить. - Вы зовете меня вступить в борьбу, где правила декларируются только для видимости, а также обмана и расслабления противника.

Поэтому наиболее надежных и сильных помощников будут сразу пытаться выбить из игры, а затем дискредитировать самыми немыслимыми средствами и способами. Если мы не станем абсолютно доверять друг другу, то последствия таких отношений на достаточно высоком уровне непредсказуемы, а вред неопределим. Лучше уж тогда не начинать дело.

И третье: я хочу быть уверен в вашей поддержке всегда. Так как в самых критических, острых ситуациях я должен буду, образно говоря, прикрыть вас своей грудью, но если при этом вы откроете мою спину, то одним помощником у вас сразу станет меньше.

Подъехали к дому. Сидели в машине и молчали. Под ногами редких прохожих похрустывал весенней корочкой ночной заморозок. На лобовом стекле заварилась из тончайшей пыли ледяная накипь. У помойки стоял желтый бульдозер диких размеров, вокруг него тыкался какой-то мужик, влекомый позывами мочевого пузыря. Он сквернословил и кому-то грозил.

Собчак в попытке принять решение уперся сосредоточенным, немигающим взглядом в кожаные спины парней, шедших вдоль дома, как стая молодых медведей.

Я же сидел, охваченный предчувствем будущей значимости своего пассажира, еще не окунувшегося в липкое облако небывалой известности.

- Вот, - первым заговорил Собчак, - такие, - он показал глазами в сторону парней, - и убивают. Подобные преступники - большая для общества опасность, - ни с того, ни с сего изрек он, продолжая сосредоточенно думать о чем-то другом.

- Ну, во-первых, кто сказал, что они преступники, - вскинулся я, - для общества же, если говорить о нем, страшна не подобная публика. Даже самый гнусный изувер может угробить только несколько десятков человеческих жизней. Миллионами же убивают, как правило, те, кто кормит белочек с рук, кто добропорядочен, непьющ и не изменяет жене.

Гильотину, как известно, выдумали не преступники, а гуманисты, полагающие, что кладбище на то и существует, чтобы туда постоянно доставлять мертвых. На основании сконцентрированного опыта многих поколений известно: именно эти люди со скипетром власти в руке страшнее всех людоедов и бытовых преступников вместе взятых.

- Да-a! - оживленно перебил меня Собчак, - я ведь о вас, Юрий Титович, разного наслышан, и не только хорошего. Про всякие ваши сомнительные сделки слышал, которые дали вам сейчас финансовую независимость, этот «Мерседес», ну, и прочее.

- А я, Анатолий Александрович, и не собирался скрывать от вас свою агрессивно-независимую, порой дикую натуру и волчью хватку. Не имея таких качеств, мне, раздавленному тюрьмой, отверженностью, нищетой, одиночеством и изгнанием из общества, было бы не подняться с колен в ту пору, когда моя репутация находилась на точке, ниже которой спуска нет.

Я, так же как и вы, всюду выискивал помощников для небывалых дел, требующих недюжинного ума, решительности и пружинистой интеллектуальной внезапности. Отбиваясь от всех и вовсе не желая того, я вновь стал возвышаться, но уже прекрасно зная, что, чем выше лезешь на дерево, тем тоньше ствол и слабее ветви. Считаю главным в жизни осмысленную цель. Если смысл жизни исчезает, то остается пустое место и потерянный там человек.

- Ну, при такой целевой жизненной философии, Юрий Титович, и людей можно жрать.

- Когда, Анатолий Александрович, обстоятельства поставят перед выбором - съесть человека или что другое, скажем, змею, то сначала я предпочту змею. А вообще, это дело вкуса, - попытался отшутиться я. - Ведь едят же французы лягушек, хотя якуты предпочли бы пуделя любым пресноводным тварям.

- Ну, а как вы относитесь к выпивке перед тем, как, скажем, закусить пуделем, лягушкой или упомянутой змеей? При мне, по крайней мере, вы не пили, - заулыбался Собчак.

- Водка - источник краткого забытья, размывающий очертания реального. Мне же ни то, ни другое не нужно, поэтому не пью вообще, что в бытность моей партийной работы считалось огромным минусом, - говоря это, я разглядывал девушку, с грациозностью «трепетной лани» преодолевавшую свежезамороженную лужу у парадной.

- У-у! Да вы опасный человек! - перехватил мой взгляд Собчак.

- Анатолий Александрович, опасным может быть тот, кто женщинам вслед не смотрит, давая понять, что они его вовсе не интересуют. Среди таких лицемеров встречаются импотенты и садисты. Что касается импотентов, то они на любой службе также бесполезны. Тут Фрейд прав. Вы, товарищ Собчак, на пуританина тоже совсем не похожи и, судя по некоторым признакам, ужаленные чьей-то красотой, будете вполне готовы мобилизовать на этом похотливом направлении весь свой напор.

- Ну, а как вы, Юрий Титович, относитесь к смерти? - Собчак демонстрировал мне свою беззащитную, так идущую ему улыбку, ставшую потом плакатной.

- Надеюсь, опрос и интервью уже подходят к концу? - поддержал я шутливый тон. - Что же касается смерти, то общеизвестно: из жизни, даже несмотря на богатство и заслуги, не удалось еще никому вырваться живым, поэтому бояться смерти, полагаю, не следует. Главное - не скончаться от безделья. А раз обойти смерть нельзя, то любить ее попросту невозможно. Смерть как кафтан. Когда он одет на другого, то это не очень впечатляет. В тот момент человек забывает, что этому кафтану износа нет. В общем, если будут убивать, то я предпочту не скулить. Этого не простят даже мертвому. Чтобы умереть человеком, даже палачу нужно улыбаться.

- А теперь, Анатолий Александрович, я, будучи чувствителен к деталям, хотел бы сам спросить о слышанных вами каких-то моих сомнительных сделках и, на основании второго условия нашей договоренности о совместной деятельности, дать свои пояснения. Во-первых, эта ваша информация наверняка из распределителя слухов. Она зыбка, как марево, но многажды повторенная может овладеть массой носителей.

Так вот! Никаких сомнительных сделок я никогда не совершал. Готов за каждую из них отчитаться на любом уровне. Источником материального благополучия всегда считал труд с перерывом только на сон, а не спекуляцию, чем хочу разочаровать ваших осведомителей. От борьбы за личное обогащение я по возможности уклонялся, ибо деньги мне всегда были нужны лишь для жизни, а не жизнь ради денег.

Что касается «Мерседеса», то я его купил, когда жил в Германии. А как это трудно, знает только тот, кто сам зарабатывал там себе на хлеб, а не глядел на благополучие туземцев из окон гостиниц и авто, - закончил я довольно дерзко.

Скажу по совести: даже видя за Собчаком большое будущее, меня бы в тот момент вполне устроило непринятие им моих условий. Так как в свое время, уже пройдя почти всеми деловыми коридорам нашего города, я прекрасно сознавал: его согласие враз лишит меня приобретенной свободы, независимости и права делать чего захочу при наличии достаточного кругозора, а также умении зарабатывать на жизнь себе и другим в изменившихся современных условиях.

Ведь в случае его согласия придется впрячься коренным рысаком в чужую телегу, вступить в борьбу за неведомое будущее и в войну с собственным прошлым.

Я терпеливо ждал, пока Собчак водил пальцем по лакированной панели «Мерседеса». Наконец он широко улыбнулся и, протянув мне руку, сказал: «Идет! Условия принимаются».

Стало ясно, что капризная фортуна опять пытается затащить меня под свет новой рампы. После раннего взлета моей судьбы, а затем падения ниже уровня городской канализации, с завтрашнего дня нужно будет вновь кардинально менять свои жизненные интересы. Ибо плохо работать я не умел.

Скорее вежливое, чем необходимое предложение Собчака подняться к нему в квартиру и попить чайку встретило мой отказ, и разговор перешел на деловой, инструктирующий тон предстоящих задач.

Расставаясь, договорились, что наш союз обойдется пока без рекламы. Будущее светало и звало.

Глава 3

Довольно быстро я составил для себя представление о расстановке основных новых политических сил в городе с неслыханными до сего названиями: разношерстные «фронты», «фронды», «зеленые», «мемориалы» и т. п. После этого отправился на первый слет свежеизбранных городских депутатов, которые сразу окрестили себя «народными избранниками». Народ еще даже не подозревал, как с ним рассчитаются за доверие.

Почти заурядный снаружи, Мариинский дворец подле Синего моста, самого широкого в Ленинграде, был построен в эпоху Николая I тогдашним казенным архитектором Штакеншнейдером и принадлежал любимой дочери царя, красавице, если судить по портретам, Марии Николаевне, жене герцога Лейхтенбергского. До революции тут помещался Комитет министров и Государственный Совет - высший законодательный орган империи. Внутри дворец блистал великолепной отделкой, лепными расписными потолками, роскошными инкрустированными дверьми с замечательными ручками и изобилием настенных зеркал, помнивших отражение многих поколений российских государственных деятелей, среди которых воспеваемые нынешними «демократами» Витте и Столыпин.

В бытность своей работы одним из руководителей Ленинградского областного и городского статуправления, я бывал в этом дворце почти ежедневно, поэтому прекрасно ориентировался не только в парадных, но и во внутренних, довольно запутанных деловых коридорах с многочисленными, достроенными уже в наше время, соединительными переходами к другим рядом стоящим зданиям, объединенным одним названием: «Ленгорсовет» или пресловутый «Ленгорисполком».

Зайдя через левый подъезд и раздевшись в небольшом гардеробчике, я прошел около уже не требовавшего никаких документов милицейского поста; мимо беломраморной лестницы, ведущей на второй этаж к кабинету, много лет занимаемому отцом моего друга Олега Филонова; миновал затертый гранитнопольный коридор первого этажа и поднялся хорошо знакомой узкой служебной лестницей прямо в приемную к тогдашнему главе Ленгорисполкома В. Ходыреву, под началом которого когда-то работал в Смольнинском РК КПСС. Я всегда питал уважение к этому малорослому, матерщинистому, с перманентной «плойкой» густых седоватых волос человеку.

Сразу после освобождения из тюрьмы мне домой вдруг позвонил его помощник Соловьев и передал, что «хозяин» желает встретиться в любое удобное время.

После безысходной тюремной тоски, всех мытарств, унижений, бесконечных обысков, решеток, карцеров, судов без суда, мерзких надзирателей, изъяснявшихся матерными воплями, даже отдаленно не напоминавшими слова, и обалдевшей от сознания собственного превосходства над любым зеком охраны черного небытия лагерей, а также, как правило, деградировавших офицеров и прокурорских работников, любой из которых запросто мог бы среди классических идиотов выглядеть коллекционным экземпляром, достойным включения в фонд роскошных маразмов апломба, приглашение к тогдашнему мэру города такого ничтожества, как я, только что снявшего зековскую фуфайку, с еще не оттаявшими чертами отверженного лица, выглядело достаточно неправдоподобно. Дотюремный костюм, а также рубашка с галстуком сделали свое дело, и в назначенное время я переступил порог огромного кабинета в правом крыле дворца, где до революции располагался Председатель Государственного Совета Российской Империи.

Из-за не по росту огромного письменного стола мне навстречу поднялся мой бывший начальник Ходырев и протянул руку. Не выпуская руки, он разглядывал мое лицо, вероятно, ища пороховые следы прошедших лет.

- Я хотел тебя увидеть, чтобы ты знал, - как и раньше, напористо сказал он, - я всегда верил в твою невиновность, восхищался твоим мужественным поведением на следствии и суде, но, даже будучи в то время вторым секретарем горкома партии, не мог тебе ничем помочь, так как команду расправиться с тобой, как ты знаешь, дал сам Романов. После ареста ты, Шутов, для всех как-то растворился, растаял. Сегодня же хочу доказать, что помнил о тебе всегда.

Не ожидая подобного приема и спича о моих достоинствах, которые оценивались мною весьма скромно, ибо, отказавшись давать показания на следствии и никого не оговорив, я вовсе не пытался этим демонстрировать мужество. Просто оставил за собой шанс вернуться к людям, понимая, что застенки - это не чистилище, а ад.

На прощание Ходырев сказал мне, что я могу рассчитывать на его помощь и поддержку. Впоследствии я этим никогда не злоупотреблял, верный своим понятиям о чести и долге, воспитанным за годы работы в аппарате.

В нынешний же мой приход в приемной никого, кроме двух помощников Ходырева, не было. Один из них, В. Кручинин, мне тут же рассказал, как они добились у жителей пригородного Павловска избрания Ходырева своим депутатом. При этом оба как-то подавленно и нервно посмеивались и переглядывались.

Так, болтая, стоя за конторкой дежурного помощника, мы не заметили, как в приемную вихрем ворвалась, судя по бровям, перекрашенная в противоположный цвет женщина осеннего возраста и почему-то, несмотря на раннюю весну, в сарафане, из которого всем демонстрировались голые плечи, защищенные своей непривлекательностью. Окинув нас презрительным взглядом трудолюбивой проститутки с притомившимися орудиями любви, она молча рванулась в кабинет к Ходыреву.

- Куда? Зачем? Позвольте узнать, - преградил ей путь Кручинин.

Тут она, ни с того, ни с сего, повела себя, как перегружаемый лопатами при факелах порох. По крайней мере, Кручинин с трудом понял из ее сбивчивого визга, когда и за что он будет уволен.

Видя, как от непонятного нам волнения при разнофазных движениях сарафан на ней начал проседать, я поспешил вмешаться, спросив, кто она будет и чем недовольна.

- Я народный избранник! - гордо взвизгнула она, нарекая себя еще только входившим обозначением депутата-"демократа".

- Правильнее, наверное, избранница, - поправил Кручинин, - но Ходырев, я думаю, сейчас занят. Он готовится к сессии.

- Если он меня немедленно не примет, мы его сразу переизберем, опять закричала депутатка.

На шум в приемную вышел сам Ходырев, кивнув мне, спросил, в чем дело.

- Вы, Ходырев, должны немедленно отправить правительственную телеграмму в Литву, в Вильнюс, с изъявлениями нашей поддержки литовского народа и «Саюдиса» в их справедливой борьбе за независимость, - выпалила одним духом сарафанная дама.

Даже привыкший ко всему Ходырев довольно обалдело воззрился на защитницу «Саюдиса»:

- Позвольте узнать. Независимость от кого?

- От русских!

- А вы, надо полагать, литовка?

- Нет! Я - «демократка»! И разделяю их борьбу!

- Ну, так сами и отправьте телеграмму, - закончил Ходырев, как-то несолидно юркнув в кабинет, заставив нас продолжить разговор лишь глазами.

Тогда все только начиналось. Порой нелепо и смешно. В массовом порыве все кругом немедленно преобразовать на всеобщее благо никто еще не усматривал близкую трагедию каждого и страны в целом. Никому еще в голову не приходило, что, скажем, традиционные места отдыха на Черном и Балтийском морях вдруг окажутся за границей.

Что «демократы» скоро разорвут тело великой страны и окрашенными в национальные цвета кровавыми кусками станут подбрасывать другим государствам, желающим их сожрать.

Что будут вынуждены сниматься с родных, но, как внезапно окажется, не «исторически-национальных» мест целые деревни и станицы, простоявшие сотню и более лет, сыгравшие тысячи свадеб под кронами посаженных садов, родившие и схоронившие в этой земле несколько своих поколений.

Пройдет немного времени, и все будет безжалостно оторвано от корней и могил, а на границах, за сотни лет щедро усыпанных костьми русских пехотинцев, будут нести службу уже не наши пограничники, как и сами эти границы уже будут разделять чужие страны.

Первая сессия нового созыва должна была вот-вот начаться. Через приемную еще действующего секретаря Исполкома Шитикова я вышел в ротонду - круглый зал, окаймленный прекрасной белой колоннадой и расписными стенами под стеклянным куполом крыши. Вход из этой ротонды вел в зал заседаний с великолепными потолочными фресками, детальным разглядыванием которых очень увлекался на совещаниях царского Кабинета Министров Великий Князь Константин Константинович, если, конечно, верить воспоминаниям очевидцев.

Ротонда гудела, как улей. Вокруг сновали и толкались почти поголовно небритые люди в странных для здешних мест одеяниях, с большими заплечными сумками наперевес, почему-то почти у всех одинакового черного цвета.

Обладатели этих сумок, присланные сюда волей своих избирателей, бурно, с похлопыванием по разным частям тела и восклицаниями, знакомились друг с другом. Заметно было, что многие уже знакомы, судя по обрывкам их разговоров об участии в каких-то «фронтах». Некоторые непринужденно курили в кулак, поэтому дым шел через вязку растянутых на локтях, сильно заношенных пуловеров и свитеров. Казалось, не хватает только красных бантов, бескозырок, пулеметных лент, и можно немедленно начинать съемку небрежно одетой, без учета эпохи, массовки фильма о революции.

Выносного буфета, который обычно в период сессий работал возле зала заседаний, на этот раз не было, возможно, по причине бескомпромиссной борьбы с привилегиями, объявленной предвыборными программами. Поэтому депутаты пили воду из-под кранов в туалете, точнее - лакали без стакана.

Я поднялся на балкон ротонды. Сверху этот растревоженный улей выглядел еще более живописно. Какой-то депутат в ермолке, не обращая ни на кого внимания, но, вероятно, от конкурентов, прикрывшись сумкой, пытался свернуть большой бронзовый набалдашник с великолепной антикварной дверной ручки. В этой толпе вместе с бородатым подручным Гдляна, зигзагами, интригуя на ходу, передвигалась владелица «Пятого колеса» в белой «обольстительной» кофточке с большим вырезом на не свежей, но сильно припудренной груди.

Работники Исполкома, хорошо заметные на этом фоне, пытались по старинке заниматься регистрацией прибывших. Надо сказать, что ко времени созыва первой сессии новых избранников среди штатных работников оставались лишь те, кто обладал повышенной выживаемостью, независимо от политического режима.

После нескольких звонков, затаптывая по ходу «хабарики» прямо на блестящих лаковых паркетах, толпа потянулась в зал заседаний для рассадки.

Место президиума, согласно традициям и протокола, занял еще не переизбранный Ходырев, чем сразу вызвал бурную реакцию зала, хором потребовавшего, чтобы он нашел себе стул в общих рядах партера. Председатель Исполкома затравленно, ни на кого не глядя, под одобрительный гул народных депутатов сошел вниз и сел в первых рядах.

Вокруг него кресел на пять сразу образовалась пустота. Даже «надежные» подчиненные постарались смешаться с толпой. В глазах его осела усталость от разочарования в людях. Подле последнего советского мэра только один помощник лебезил из последних сил. Мне Ходырева стало немного жаль. С повышающимся интересом я продолжал следить за развитием событий.

Одним из первых на трибуну поднялся человек с хорошим лицом и пегой, стриженой под старорусского купца, хрестоматийно-лопатообразной бородой. Это был Петр Филиппов, избранный депутатом одновременно городского и республиканского советов. В тот период, кроме двух мандатов, он еще являлся владельцем довольно тускловатой биографии, что высоко ценилось его сподвижниками, а также имел какой-то кооператив типа «Металлофурнитуры» вкупе с личными парниками. Этот мандатовладелец был пытлив, умен и кое в чем сведущ.

Филиппов пописывал в журнале «Эко»; когда-то работал механиком в гараже и даже умудрился быть отчисленным из очной аспирантуры за профессиональную непригодность, что, бесспорно, свидетельствовало о его потрясающих способностях, ибо кто знает наши очные аспирантуры, да еще экономического профиля, тот поймет всю уникальность мотива подобного отчисления.

В дальнейшем Петр Филиппов стал в Верховном Совете одним из «выдающихся» теоретиков развала экономики страны на переходе к «рынку» и автором ряда программ экономических преобразований для ускорения крушения социализма.

По пути он сделался совладельцем газеты типа «Невское время» и нескольких «приватизированных» им предприятий. Внешне, даже среди этой публики, он умудрялся выделяться всегда неглаженными брюками, потертым воротом рубашки и набухшим, под стать купеческой бороде, животом.

Филиппов у меня всегда чем-то неуловимым вызывал симпатию. Прекрасно видя поставленные им личные алчные цели по овладеванию чужой собственностью и неистребимое желание стать за счет обворовывания других очень богатым человеком, я всегда с искренним изумлением следил за его демагогическими парламентскими ходами, искусно камуфлирующими основную стратегическую линию захудалого хищника. Браво, Петр!

В первый раз выйдя на трибуну в Мариинском дворце, Филиппов поведал о больших заслугах Народного фронта, который он здесь собрался представлять. Своим заявление Петр тут же обнажил трещину в отношениях между собой и другим видным пожилым народнофронтовцем, Мариной Салье.

Эта трещина затем превратилась в пропасть, что нами позднее было использовано для становления и укрепления Собчака. После своего сольного номера Петр Филиппов довольно толково повел эту «вольнодумную» сессию-слет.

Был избран президиум, разумеется, без окончательно подавленного Ходырева, и предложено немедленно создать много разных, но абсолютно «независимых» депутатских комиссий. Слово «независимость» в разных вариантах очень часто употреблялось в тот день. У меня создалось впечатление, что независимыми называют себя все те, кто не знает и не желает знать, от кого зависят.

После небольшого перерыва трибуна стала местом паломничества всех, кто хотел перед телекамерой посостязаться с другими в любви к народу. Словесная накипь бушевала много часов кряду. Все пускали радужные пузыри, уверяя о наконец наступившем с их приходом «светлом будущем».

В общем, крутили одно и то же яйцо, демонстрируя его со всех сторон, но обещая, что обязательно найдут новую форму. Трибуна изнывала от неистовства обещавших. Были призывы одним махом покончить с «бесплатным» социализмом, так как бесплатной, как уверяли выступавшие, может быть только радость, и при том почему-то неискренняя.

Один депутат с неподдающейся классификации черной, смоляной, асимметричной бородой под роговыми очками предложил путь к полной независимости разбить на два последовательных этапа, с использованием первого как возможности обретения сначала всеобщей душевной независимости через исповедуемую им лично, а посему сугубо индивидуальную религию.

К пузырю микрофона прикладывались все новые и новые люди. Ходырев и подсевший к нему, вероятно, самый храбрый или просто отчаянно-порядочный заместитель дико озирались.

Молодые, но уже «гениальные» депутаты предлагали тут же начать творить новые законы, ибо старые обязаны, по их мнению, умереть вместе с прежними законодателями. При этом они уверяли, что всякое начало должно иметь скорое продолжение, иначе никто не заметит самого начала. Их всех мучала жажда силою новых законов сразу сделать народ счастливым.

Затем вырвался на трибуну Валера Добриков, которого я знал много лет как неплохого парня. Он был смел, дерзок, неопрятен в помыслах и любил играть с опасностью, что могло привести к естественному финалу. Смысл его выступления сводился только к стремлению быть замеченным. Это лишний раз убеждало: чем сильнее гласность, тем слабее слышимость.

Тридцатисемилетний очный аспирант Саша Беляев, избранный после Собчака председателем Ленсовета, как-то спокойно выступил и, в отличие от многих, без истерики дал всем понять: главное в идее - ее провозгласить, а что же касается реализации, то это дело второстепенное.

При этом Саша всем намекал на необходимость повышения собственного достоинства обязательно прямо пропорционально увеличению личной собственности. В заключение он заявил, что наша «демократия» самая «демократичная». И даже пытался прогнозировать, но как-то однообразно, типа «чем дольше падение, тем позднее будет удар, и поэтому разуму лучше уступить силе».

Лишь тогда, по мнению Беляева, можно будет победить силу. О какой и чьей силе шла речь, я не понял. Вообще-то, в самом Беляеве просматривалась какая-то скрытая гипнотическая сила, замешанная на зачатках сумасшедшей мании величия. Выступая, он делал слишком длинные паузы, будучи уверен, что многоголовая аудитория безголовых чего-то хочет от него услышать. Но большинство собравшихся отрицало все, включая Президента.

В этой компании плебеем считался любой, кто признавал, что есть патриции. А врагом объявлялся каждый пользующийся закрытым буфетом. Наличие же общих врагов, как показал дальнейший опыт, сразу объединяло все депутатские фракции и группировки, а отсутствие противника сеяло между ними раздоры с неприязнью. Поэтому я понял: враг просто нужен. Без него им невыносимо жить.

К самому концу огласили призывы создавать кроме комиссий всяческие движения и печатные органы. Рекомендовалось также разрушать и искажать все, что может быть разрушено и искажено. Разные глупости тут же передавались по телевидению со скоростью света.

Под занавес этой сессии был определен «единственно верный курс» в абсолютно неизвестном направлении и, кажется, закончился этот шабаш избранием комиссии по приемке-передаче дел от старого состава Исполкома. Возглавил комиссию, по-моему, депутат Гапанович (Гапанович - это фамилия).

Подавленный «грандиозностью» виденного, я долго сидел в машине с работающим мотором около дворца, пока ко мне не подошел Саша Беспалов из организационного отдела Ленсовета и спросил, какие у меня проблемы. Проблема была одна: я не мог очухаться.

Несчастная Родина-мать! Я сознаю свое ничтожество, но и мне ясно, что ты, похоже, тяжело заболела. Может, тебя поразила злокачественная любовь к «демократии»? Или у тебя шизофрения, раз ты хочешь свой народ пустить по миру? Ведь изменение образа его жизни - это, как замена религии, возможно лишь насилием. Мирный же путь исключен.

Дальнейшее существование всего, что удалось создать за 70 с лишним советских лет, сохранить и приумножить было поставлено сегодня под угрозу и сомнение. Похоже, ты проиграла в умной борьбе с другими странами за обладание душой собственного народа. Чем я могу помочь тебе? Я не знаю.

Когда мне пришлось поделиться с Собчаком впечатлениями об этом слете и слетевшихся на него, он, к моему удивлению, долго и странно удовлетворенно смеялся.

Глава 4

«Скажу всем как профессор права...»

А. Собчак (из выступления на Верховном Совете СССР)

В последнее время Собчак почти безвылазно находился в Москве, гарцуя на заседаниях Верховного Совета, но главное - пробивая себе квартиру, при этом ссылаясь на то, что жить в гостинице вместе с постоянно пьяными коллегами-депутатами он, малопьющий, не в состоянии.

«Москва! Как много в этом слове для сердца...»

Если бы в то время кто-нибудь сказал, что скоро для гулянки по случаю еврейского национального праздника будет арендован Кремлевский Дворец Съездов, название которого даже в газетах писалось с больших букв, то, надо полагать, этот «предсказатель» мог бы получить по политическому сусалу за разжигание антисемитских настроений.

Тогда еще никто не интересовался «девичьей» фамилией лидера столичных «демократов», московского «грека» Гавриилы Попова.

Еще никто не обращал пристального внимания на изменившиеся повадки Горбачева, который вдруг перестал интересоваться ходом строительства своей летней резиденции на берегу живописной бухты в абхазской Пицунде. С окончанием этой стройки он все время лично торопил, и вдруг... Его также перестала интересовать внутрипалубная отделка черноморской яхты на манер императорской «Полярной звезды». Уже и Раиса Максимовна перестала выезжать для демонстрации своего шубного гардероба перед изумленно-восторженными обитателями нашей глубинки, еще сбегавшимися на этот праздник моды.

Эта чета, одна из немногих в Москве, была прекрасно осведомлена о скором наступлении развязки в этой, поставленной западными режиссерами, национально-государственной трагедии, где в качестве сцены использовали территорию нашей, тогда еще огромной страны с ее трехсотмиллионным населением.

Горбачев и его малочисленная группа, в простонародии названная шайкой, обеспечила полный аншлаг, а доход от этого геополитического спектакля уже осел на личных счетах, открытых в зарубежных банках. «Заработанных» таким образом денег главному организатору теперь с лихвой хватит на покупку вместо Пицунды десятков резиденций на побережьях любых морей.

То было время, когда еще никто не сомневался в незыблемости нашей врожденной уверенности в своем завтрашнем дне, будущем своих детей и своей страны.

Еще не омывались окраины России приливами крови.

Еще никто не настаивал на переименовании наших городов. А Великую Державу не называли «бывшей страной СССР», лишив ее имени, гимна, флага и растоптав герб.

В ту пору еще все возмущались угрозой рыжковского кабинета Министров СССР поднять цены на 5-7%. И никому в голову не могла прийти мысль смиренно пережить скачок стоимости спичек в сотни раз, как и всего остального прочего.

Еще не расползлись по остаткам СССР Бог весть кем придуманные, но с сильным привкусом перевода с английского, так называемые «реформы», облепляя жиром и обволакивая взятками новую популяцию уже не советской бюрократии.

И еще не начались широкомасштабные истребительные эксперименты над многонациональным народом, которые потом почему-то назовут «экономическими опытами молодого гайдаровского правительства», правда, опустят слова «над крысами», частенько употребляемые в слышанных разговорах между самими «экспериментаторами».

Еще никто не подозревал о существовании гениального плана, добротно сработанного на суперкомпьютерах Запада, по мгновенному и окончательному разгрому СССР с помощью имитации государственного переворота.

Гениальность этого плана заключалась в том, что одновременно с уничтожением без единого выстрела огромного государства как мировой единицы в целом, внутри него одним махом полностью ликвидировалась оппозиция. Попутно подымался дух народа.

Укреплялось собственное положение победителей, и остатки страны с разных сторон поджигались разноцветными огнями межнациональных конфликтов. Единственный риск заключался в том, чтобы эта имитация не переросла в подлинный переворот, потому что, «если бы путч закончился удачей, тогда б назвали все его иначе».

Нужна была драка на сцене, но не в зале. А для этого необходимо было ювелирно подобрать время, совместив его с периодом традиционных отпусков и невозможностью быстрого сбора союзного парламента. Но тогда еще никто не знал, что это будет именно август 91-го. А победителей, к сожалению, не судят.

В то время, о котором идет речь, КПСС еще опиралась на шестую статью Конституции и не подозревала о скорейшей своей ликвидации, как и ликвидации самой Конституции СССР в целом.

Еще не улюлюкали весело «демократы» при виде уползающего с исторической сцены своего классового врага - рабочего, который ими будет растоптан, обворован, обманут и ввергнут в голод.

Тогда коммунисты еще только готовились к своему последнему съезду, и никто из них не подозревал, что он будет завершающим, а потому аккордным.

Судя по моему разговору с секретарем Ленинградского обкома КПСС Владимиром Золкиным, наши городские делегаты собирались вновь избрать Генсеком Горбачева, предварительно мягко, по-партийному пожурив его за «странный» ход этой «перестройки».

Когда же я посоветовал Золкину выступить на съезде с предложением вообще исключить Горбачева из партии, он взглянул на меня уставшими глазами психиатра, уже закончившего прием больных.

Весь нейтральный мир поглядывал на нас с еще тщательно скрываемым гастрономическим интересом, и никто не пытался требовать пересмотра итогов минувшей войны или тихой сапой, по живому, отхватить от туши раненого гиганта какие-нибудь острова на Востоке, горы на юге либо обширные территории на Западе, где братские могилы наших русских солдат преобладают на кладбищах аборигенов.

Радость новизны телепарламентских шоу овладела массами. Собчак получил в Москве роскошную квартиру и, судя по редким визитам в Ленинград, занимался бурной столичной деятельностью, выстраивая определенную перспективу своего возможного переезда поближе к парламенту, где он тогда ваял свой политический образ, наполняя его не только внутренним, но и внешним содержанием, как, например, отработкой улыбок - от льстивой и мстительной до физиологической, а также репетировал «демократические» жесты правой рукой.

Для оживления этого образа и взлета своей политической карьеры он в качестве донорской использовал кровь, пролитую в Тбилиси в апреле 89-го. Когда же там позднее потекут кровавые реки, это уже вообще никого не будет интересовать.

Для демонстрации широты кругозора и экономической грамотности любовно сконструированного им самообраза, Собчак с трибуны Верховного Совета громил правительство Союза за мизерную по тем временам «эмиссию» денежной массы, используя это малопонятное людям слово чуть ли не как синоним обвинения в государственной измене и предательстве жизненно важных интересов народа.

Тогда еще никто не догадывался, что скоро эта самая «эмиссия», то есть печатание самих денег, будет едва ли не единственной в стране сферой производства с растущим объемом выпуска.

Все остальное, включая космическую отрасль, чем так всегда гордились, придет в неимоверный упадок. Слова Собчака растают в воздухе, а его обещания уйдут в песок.

Из обрывочных разговоров той поры я понял, что в своих мечтах ленинградский профессор в случае перебазировки в Москву видит себя в одном из трех кресел: председателя парламентского комитета; министра юстиции СССР либо, на худой конец, Генерального прокурора страны. Правда, в последнее кресло его почему-то не очень тянуло.

Для Минюста же тогдашнему спикеру парламента А. Лукьянову приглянулся Сергей Лущиков - с хорошими озорными глазами, не заносчивый, по-человечески простой юрист из глубинных недр России. Что касалось парламентского кресла, то и тут что-то застопорилось, после чего Собчак потерял всякий интерес не только к самому Верховному Совету, но и сохранению СССР в целом.

Надо отдать должное Собчаку, он довольно быстро разобрался в иерархическом строении столичного айсберга и все внимание переключил на изучение его подводной части, активно собирая компроматы относительно всех лиц из высшего эшелона власти.

В дальнейшем, при случае, довольно ловко интригуя и шантажируя всех. Если ему удавалось отколоть существенный кусок от подводной части, то он тут же давал об этом знать всем заинтересованным лицам.

Его направленных персонально выступлений на Верховном Совете стали побаиваться. Сама борьба под кремлевскими коврами сильно увлекала Собчака. К примеру, Рыжков, по известным только ему причинам, связываться с Собчаком не желал и шел просьбам последнего почти всегда навстречу, чем мы неоднократно пользовались в начале нашей работы в Ленсовете.

Собчак же это свое «влияние» при каждом удобном случае неоднократно с гордостью подчеркивал, особенно когда что-то требовалось получить от правительства СССР.

Жена Собчака, тогда еще не потерявшая интереса к работе в своем институте Культуры, навещала его в Москве относительно редко, экономно используя для наездов, как правило, только выходные дни. При этом постоянно сокрушаясь вынужденным огорчительно-расточительным расходам на поездные билеты.

Поэтому вечерами он в одиночку мотался по разным иностранным представительствам и частным квартирам, знакомясь на всякий случай со всеми подряд без разбора, этим составляя бесконечный сериал хаотичных связей, которые невозможно было систематизировать даже ему самому.

В этих «броуновских» знакомствах могли одновременно соседствовать какой-нибудь давно перешагнувший за черту средней продолжительности жизни грек-миллионер с совсем молодым и бедным выпускником американского колледжа и, скажем, Геннадием Хазановым, приятельством с которым Собчак тогда очень гордился, словно провинциал, приехавший погостить в столицу и угодивший в один ресторан, например, с Софи Лорен, где их столики оказались рядом. Как правило, такой факт из своей биографии «счастливчик» многие годы пересказывает всем подряд, причем обязательно пренебрежительным тоном.

В Ленсовете усиленными темпами шла примерка должностей и кабинетов, но желающих их занять оказалось намного больше. Поэтому тут же завязывалась борьба, обострение которой зависело, главным образом, не так от самой должности, как от красоты и благоустроенности присовокупляемого к ней кабинета.

Ходырев на работу уже не ходил. Город, как большой корабль, даже потерявший управление, еще долго мог, не рыская, идти инерционным курсом.

В коридорах Ленсовета царила восторженная суета, было необыкновенно весело, как в староиндийских фильмах, когда случайно заблудившиеся в джунглях бродяги вдруг натыкались на заброшенный дворец, полный сокровищ.

Приняв находки за свое счастье, они не понимали, что главное для них - поиск дороги к людям, которую смогут одолеть лишь идущие, не отягощенные прихваченным чужим золотом.

Но блеск возможностей, свалившихся в виде несметных сокровищ, начисто лишал этих «туристов» рассудка. Нечто подобное можно было наблюдать и на этом «демократическом» нерестилище свежеиспеченных «народных избранников», где посторонний созерцатель становился невольным свидетелем невероятно быстрой изменчивости политических портретов и морали.

Пройдет немного времени, и политический стриптиз охватит почти всех. Появятся даже свои солисты. Поэтому на валяющееся повсюду политтряпье уже переодевшихся никто не станет обращать внимания.

А «демократическая печать», которая быстро переживет период полового созревания и оплодотворит «гласность», вскоре сама превратится в исполинский механизм организованной клеветы и оболванивания народа.

С бесконечно деловыми лицами, охваченные всеобщей озабоченностью, депутаты слонялись по закоулкам доставшегося им дворца, выискивая привилегии, в беспорядке разбросанные бежавшими «аппаратчиками», как тогда их стали именовать.

Несмотря на злобную критику этих самых «привилегий» в период своей предвыборной борьбы, депутаты не только быстро с ними смирились, но вскоре изобрели новые, до которых додуматься их предшественникам не давала охаянная всеми прокоммунистическая мораль.

Старых привилегий новой власти попросту не хватало. Удивляться тут было нечему. Раньше, скажем, персональными машинами пользовалось ограниченное жестким регламентом меньшинство, а теперь, с учетом «равенства и братства» всего депутатского корпуса, автобаза Ленсовета сразу задохнулась от количества заявок всех разом представителей новой популяции, желающих прокатиться в избранных ими направлениях.

Разбившись по никому не ведомым признакам на комиссии, народные депутаты (для краткости - нардепы) тут же стали делить ранее неделимое.

Я имею ввиду не только право пользоваться автотранспортом, но и всякие денежные фонды, дачи, резиденции, подведомственные организации, сувениры и, конечно же, поездки за границу.

Обычно не важно куда и даже безразлично в каком качестве, но почему-то обязательно в стоптанных кроссовках. Справедливости ради можно отметить: и эти дележи дальше ожесточенных споров также не пошли. Просто никто не знал, как это делается.

Естественно, кроме пылких предложений всяких невероятных планов, типа «сплошной кооператизации окружающего пространства», дело не двигалось. Никто ничем путным не занимался. Да в такой толчее это было попросту невозможно. Как и в любой стае, тут нужен был вожак.

В своей среде, подстрекаемой к его рождению, он вылупиться, как оказалось, не мог. Такая кандидатура должна была удовлетворить вкусы основных депутатских формирований-фракций, взаимная неприязнь которых не только космополитическая, но какая-то патологическая, уже была очевидна.

Так, из примерно 370-ти активных депутатских «сабель» Ленсовета около сотни были за Петра Филиппова и столько же за М. Салье. Однако непримиримая междусобойная вражда самих лидеров исключала депутатский альянс в совместной атаке, и поэтому становилось маловероятным избрание вожаком представителя одной из их фракций.

Во всех этих историях с отбором и избранием на разные должности было много просто нелепого. Все занимались не поиском достойных и способных, а взаимной борьбой против выдвиженцев отдельных депутатских кланов, особенно если речь шла о занятии ключевых постов, в коих, надо отдать нардепам должное, они быстро разобрались.

Отсюда, каждый протаскиваемый кандидат был, как правило, без учета его личных данных, продуктом взаимных уступок депутатских стай, каждая из которых считала именно свои клыки священными.

Пошли бесконечные компромиссы, разумеется, в ущерб делу, во главу которого кого-нибудь избирали. Кандидаты образованные, умные, опытные, смелые имели, безусловно, ярко выраженную собственную точку зрения. Что при голосовании, бесспорно, не могло понравиться представителям разных лагерей.

Вот так был введен в употребление номенклатурный слой «грибов», годных одновременно «и на жарку, и на варку». Это явилось одной из многих причин последующих катаклизмов во всех властных структурах.

Среди спешно избранных чем-нибудь поруководить частенько попадались не только откровенные «поганки», но, как показала практика, в принципе не понимающие, что требуется от них, кроме ежедневного прихода на работу.

При этом они были вооружены болезненной самоуверенностью в способности справиться с любым, абсолютно незнакомым им делом, на освоение которого даже у более достойных уходят многие годы жизни. В основной массе они оказались людьми, выхваченными судьбой из толпы, планида которых, неожиданно для них самих, резко и круто взмыла ввысь, реализуя честолюбие только за счет бешеной активности, но при полном отсутствии прочего необходимого.

Поэтому в итоге и получился праздник безликой посредственности с отрицательным очарованием.

Мне еще тогда было не ясно, какие высокие цели могут быть достигнуты людьми, невежество которых вполне очевидно. Да и как можно было ставить перед ними эти цели? Все они сильно смахивали на ворвавшихся в оркестровую яму зрителей, которые прогнали музыкантов, расхватали инструменты, но дальше критики сбежавших исполнителей дело пойти не могло, ибо каждый впервые в жизни держал инструмент в руках.

Поэтому задуманный и объявленный концерт состояться не мог даже при огромном желании его исполнить. Тут и дирижер будет ни при чем, а тем более зрители, собравшиеся послушать музыку.

Сейчас ко многим другим голосам русских людей, мечущихся в жуткой, предсмертной тревоге за Родину, я присоединяю свой и поэтому пишу, пока еще не все вместе с жизнью занесено песком забвения, стерто, размыто и обезличено надвигающимся туманом памяти.

Хочется успеть рассказать об этом, в понимании огромного большинства, смутном времени. Когда еще только начинался обвал власти, повлекший за собой развал всей нашей жизни. И когда из неограниченного числа путей развития России история избрала самый невероятный - гибель социализма и сталкивание народа в пропасть.

То была начальная пора, когда нью-нардепы неожиданно, но сразу пришли к потрясающему выводу: все их ошибки будут списываться именем прошедшего времени, и, таким образом, во всем, что они натворят, будут виноваты вчерашние «партократы». После этой упоительной идеи нардепы тут же объявили войну с всенародным прошлым и борьбу с невидимым будущим.

Сейчас нередко читаешь или слушаешь о разных тогдашних достижениях нашего городского Совета. Надо полагать, эти «успехи» можно определить только в сравнении с аналогичной деятельностью по разрушению городов и ухудшению жизни населения другими подобными «демформированиями». Так как, соотнеся любой показатель к аналогичному моменту до нашествия «демократов», легко будет узреть, какой смысл они вкладывают в слово «достижение».

Я думаю, мы доживем и до того позорного времени, когда с флагштоков не только официальных зданий, но и наших военных кораблей спустят непобежденный в многочисленных боях с врагом советский флаг и заменят его каким-нибудь другим. Это на военно-морском языке будет свидетельствовать о полном поражении. Подобная операция в мировой практике проводится только в случае захвата корабля врагом и пленения всего экипажа.

Не могу без душевной боли представить себе в тот момент глаза флотских ветеранов, доказавших своей кровью и памятью погибших в боях за Родину товарищей, что родной флаг дороже жизней экипажа и корабля. Без такого понятия о Чести знамени не могло быть побед над врагом. Ведь стоимость унижения флага деньгами не окупается.

Так, по крупицам, мы теряем себя и будущее своих детей, хотя прекрасно сознаем: у России во всем мире полно врагов, а друзей всегда было только двое - это наши армия и флот. Без них будущее пишется вилами по воде.

Когда Собчак по приезде в Ленинград сообщил, что группа городских депутатов нашла его и уговаривала стать предводителем Ленсовета, я вовсе не удивился. К этому времени его звезда на центральном московском небосклоне уже прошла свой апогей и закатилась.

Похоже, Собчака там разглядели невооруженным глазом, несмотря на первоначальную аккуратность политических перелицовок, которые впоследствии он исполнял уже без счета и оглядки.

В Москве Собчак стяжал себе славу автора стилистических выходок, нескромных и рискованных по смыслу, а порой мерзких по содержанию, но привлекавших внимание своей художественной образностью во время его выступлений в Верховном Совете СССР.

Главным его оружием стало ошеломить слушателей лихой эскападой, порой заимствуя приемы из блатного жаргона. Так, обессиленного обстоятельствами спикера Совета Союза Лукьянова он тут же в наигранной запальчивости обозвал «наперсточником», что в контексте звучало почти безобидно, однако с трибуны парламента переметнулось разбойничьим посвистом по всему белу свету.

Московские слушатели понемногу стали уже изнемогать от пустых словопрений поглощенного страстной игрой амбиций Собчака, поэтому сломать систему и вырваться вперед с большим отрывом на московском номенклатурном полигоне ему стало невозможно. Единомышленников в столице, бескорыстной помощью которых он мог бы располагать, у него практически не было. Все, кого он вовлекал в свою орбиту или пытался это сделать, на поверку не уступали ему в пустозвонстве, поэтому, тщательно все взвесив, Собчак дал согласие на использование своей персоны в Ленинграде. Роль простого «пламенного» парламентского трибуна его уже не устраивала.

Оценивая по фракционным признакам делегацию, посетившую Собчака, стало ясно: депутаты, наконец-то, дружно пришли к выводу о невозможности занять кресло председателя Ленсовета одному из них и поэтому согласились на поиск варяга. Кандидатура Собчака, как они посчитали, была не из худших. При этом я понимал, что должность председателя Исполкома Ленсовета, то есть главы исполнительной власти в городе, каковым сегодня является мэр, они постараются всучить кому-нибудь из антиподов Собчака, чтобы подобным «равновесием» парализовать необходимую гибкость всей конструкции и тем самым сделать ее в итоге неработающей. В своих предположениях я не ошибся. Навстречу Собчаку из политических джунглей вышел его коллега по Верховному Совету Союза, бывший военмор, а на пенсии магазинный грузчик Александр Щелканов.

Это были абсолютно разные люди, чем и объяснялась в дальнейшем их непримиримая, обоюдоострая вражда.

Их путь на городской Олимп был также различен. Собчаку, чтобы занять пост главы Совета, нужно было предварительно получить мандат городского депутата, а Щелканову для того, чтобы стать мэром, по новому закону этого не требовалось. Мэра избирали сами депутаты на любой из своих сессий.

В дальнейшем их борцовский дуэт принесет городу много вреда главным образом тем, что на бесцельные схватки этих лидеров будет угроблено драгоценное и уже ничем не восполнимое время.

А пока депутаты стали быстро готовиться к выборам Собчака в городской Совет по свободному 52-му избирательному округу, который находился как раз в том районе, где он жил. Они действовали настолько активно и разумно, что мне по просьбе Собчака оставалось только наблюдать, не вмешиваясь и не поправляя.

Энтузиазм избирателей к описываемому времени уже заметно осел, как утренний туман, и стали проступать тревожные очертания грядущих бедствий. Этому способствовали постоянные телерепортажи без купюр со всяких сессий и депутатских сборищ. Правда, народ пока еще без ужаса смотрел на своих избранников.

Надежды не успели угаснуть. До злобного презрения было еще далеко. Наступало апатичное время освобождения людей от любви и ненависти. Общество на длительный период погружалось в равнодушие, поэтому нужно было торопиться, чтобы успеть заставить избирателей заодно довериться еще и Собчаку.

К депутатам, организовавшим выборы, Собчак тогда относился как к родным, а В. Скойбеду как-то попытался даже приобнять.

День выборов начинался чистым и солнечным, аккуратно помытым утром. Это было неплохим признаком успеха. Тогдашняя популярность Собчака делала его, бесспорно, недосягаемым для других кандидатов, поэтому проблема виделась не в том, за кого проголосует пришедший к урне избиратель, а в желании людей вообще идти голосовать. К одиннадцати часам вечера сложилась критическая обстановка. Жиденький ручеек голосующих совсем обмелел, а до 50% от общего числа зарегистрированных избирателей плюс один голос не хватало около сотни человек.

Проигрывать было нельзя, это явилось бы для Собчака полным крушением его дальнейшей политической карьеры, что он понимал, безусловно, отчетливее других. Успокоительные слова были не нужны. Депутаты за него боролись молча и яростно, разбежавшись со списками по близлежащим общежитиям, где кто как мог уговаривал людей на ночь глядя сходить проголосовать. В ход шло все возможное, включая деньги, но платили не за голосование в пользу Собчака, а только за приход на избирательный участок. Мы все были убеждены: подавляющее число проголосовавших отдали предпочтение именно ему.

Далеко за полночь произошла разрядка. Нардепы победили избирателей. Собчак прошел. Впереди была сессия городского Совета, депутатом которого он стремительно стал.

Каждая группировка втайне надеялась, что противоборствующая депутатская фракция взять под свой контроль Собчака не сможет, поэтому его выдвижение в председатели Ленсовета было дружно поддержано большинством нардепов. Кстати, они не ошиблись в своих расчетах. В дальнейшем Собчак, действительно, не подпал под влияние ни одной из депутатских «тусовок», заранее убедив себя в том, что имеет дело с категорией лиц, в целом по своему уровню находящихся на низшей ступени биологического развития, и поэтому контактировать с ними он попросту брезговал. Особенно это касалось тех депутатов, которые организовали его выборы. О своем презрении к ним он неоднократно высказывался, несмотря на мою психотерапию для смягчения его непримиримой агрессивности, сильно вредившей делу.

На состоявшейся вскоре сессии по избранию главы Ленсовета не обошлось без курьезов. Там, среди прочих, свою кандидатуру на пост председателя Совета, так сказать, альтернативную Собчаку, выдвинул дрожащим от собственной отваги голосом депутат Аникин - небольшого росточка, с бородой, тронутой декадансом, субтильный, но склонный к округлению форм тела, ведущему с возрастом к полноте. Слушая и глядя на него, я постоянно ловил себя на мысли, что фамилия Аникин - это псевдоним. Настолько пародийно он походил на героя русского эпоса с аналогичным именем. Вообще же, я обязательно найду время и сделаю сериал литературных портретов тех депутатов, наброски которых у меня имеются с той поры. Это по-своему незабываемые люди.

После гротесковых заверений Аникина в его грядущей полезности каждому, кто не будет против завладения им кресла председателя, на роскошную двухъярусную трибуну колонного зала заседаний Мариинского дворца решительным шагом цапли, узревшей лягушку, поднялся Собчак. Он окинул многоголовую аудиторию взглядом учителя средней школы перед вручением аттестатов зрелости и сделал одну из трех отработанных в Москве улыбок. Затем ее убрал и в свойственной ему широко известной своим великолепием манере стал делиться обещаниями о том, что под его гениальным предводительством «демократический» свод крыши над внимавшими ему нардепами станет совершенно непромокаемым.

Что же касается неизбежных протечек «демократии», то он поведет с ними решительную и беспощадную борьбу вместе с сидящими в зале. Потом он рассказал о туманных, но успешно проведенных им поисках адекватно-нового пути создания «надстройки над перестройкой» и способов борьбы за выживание. Зал был умилен.

Кроме этого, он предложил проект моментального вывода города в зону процветания, сославшись почему-то на опыт слаборазвитых стран, чем перещеголял безумие многих слушателей, сидящих в партере. Судя по внимавшим лицам депутатов, его предвыборное шоу, несмотря на плотную вуаль, воспринялось не так уж плохо. Собчак, чувствуя это, был горд, напорист и страстен. Правда, старая закваска иногда прорывалась через прорехи нового мышления, а потому его тянуло ошарашить зал своей образованностью методом возведения надолбов догматизма с цитатщиной о «бесспорных ценностях социализма», видимо, почерпнутых из своих же диссертаций.

Обычно, завладев вниманием зала, он сразу начинал просвещать всех, вовсе не жаждущих этого нравоучительного просвещения. От пророчеств Собчак уклонялся, зная, что пророков бьют камнями, но упорно пытался приобщиться к откровениям уже давно побитых и замахивался опровергнуть один целые мировоззрения, намекая о своем обладании истиной вкупе с желанием теперь причастить к ней всех, если они изберут его председателем Ленсовета.

Я сидел на балконе. Кое-что из выступления «патрона» отмечал в блокнотике, а также наблюдал за реакцией не только всей аудитории, но и отдельных помеченных мною субъектов. Следует сказать: одним из ряда выдающихся достоинств Собчака было его умение выступать без заранее написанного текста, так сказать, экспромтом перед любой публикой и с любой темой. Правда, в дальнейшем это породило жуткую непоследовательность и чисто случайные политические перелицовки, так как при следующих выступлениях на ранее уже озвученные темы он подзабывал, за что агитировал в прошлый раз, а посему порой испытывал трудности с развитием мысли, не помня о чем говорил накануне. Но разовые выступления Собчак выстреливал с блеском.

Вот и сейчас ему аплодировали, а он передыхал с блуждающей улыбочкой, какая бывает у нетрезвого, сильно близорукого человека, к тому же потерявшего очки, который но слабости зрения никого не замечает, но выражает готовность тут же поздороваться за руку с любым его толкнувшим.

Трибуна под Собчаком, как породистая лошадь, излучала свет надежды и уверенность в победе на скачках. После всех этих плоских, но обновленных риторическим напильником штампов, выданных Собчаком за оригинальные идеи, он перешел к злобе дня, сообщив партеру, что наше общество состоит только из хапуг и воров, что наши недра поистрепались, а кадры подразболтались. Однако если у Ленсовета будет власть, то сразу появятся деньги и всевозможные блага ему внимающим. Свою речь он закончил призывом к несокрушимому единству вокруг кресла избираемого председателя. Затем Собчак развернулся выгодным полуфасом к боковой телекамере и отдался на откуп всей наличной всенародной любви, зная, что, если он сейчас станет главой города, то его имя, пусть хоть непродолжительно, будут произносить с верой и надеждой.

В то время еще никто не догадывался: изображаемые всеми на телеэкранах златые горы в итоге окажутся лишь обычным кукишем.

По реакции зала, активно воркующего под балконом, мне стало ясно, что «дело в шляпе» - Собчак будет избран, а Аникин потерпит сокрушительное поражение своего дворового честолюбия. Я не стал дожидаться результатов голосования, отправился искать жену «патрона» и организовывать его отлет в Москву, до которого оставался час с небольшим.

В коридоре ко мне подскочил хорошо говоривший по-русски молодой репортер греческой газеты, аккредитованной в Москве, которого я встретить тут совсем не ожидал. Неделю назад по заданию Собчака мне пришлось посвятить ему почти целый день, рассматривая различные коммерческие предложения его покровителя, греческого миллионера, с которым Собчак, как я понял, познакомился на каком-то столичном приеме, и тот сразу обаял «патрона» и пригласил приехать отдохнуть вместе с женой в Грецию на роскошной вилле, находящейся где-то на острове в Эгейском море.

Все эти «коммерческие» предложения, пересказанные мне репортером, хитро-радушный грек-миллионер сводил примерно к одной цели: возместить свои расходы, если же Собчак-таки надумает его навестить, и иметь одностороннюю выгоду в дальнейшем. Сейчас же посыльный миллионера, догоняя меня, просил посодействовать взять у Собчака интервью, в связи с его возможным избранием главой города, и получить ответ на один вопрос.

- Какой? - погодя заинтересовался я.

- О его отношениях с членом Межрегиональной группы, вероятно, будущим Председателем Верховного Совета РСФСР.

Я понял: речь шла о Ельцине, однако, извинившись, сообщил греку об отсутствии у Собчака для интервью даже минуты, так как ему нужно спешно улетать в Москву рейсом около 19 часов, и есть опасение, что он может опоздать на самолет. Поэтому будет, наверно, лучше, если грек найдет «патрона» в Москве по известному домашнему телефону. Репортер поблагодарил меня и был сразу смыт коридорной толчеей, а я отметил про себя странный интерес забалканской газеты.

Приблизительно в это время через наш город автобусом «Икарус» проследовал до Приозерска и обратно тогда еще «никакой» Борис Ельцин. Перед этим событием самолет, на котором он летел, совершил где-то в Испании неудачную посадку. Ельцин вроде повредил спину, и все «демократы» взахлеб рассказывали о «преступных происках агентов КГБ», которые ради его ликвидации, разумеется, по заданию Горбачева, готовы были угробить безвинных иностранных пассажиров.

Я специально заехал в телецентр, куда Ельцина на обратном пути из Приозерска обещала затащить рулевая «Пятого колеса» Бэлла Куркова для интервью, и увидел там этот «объект происков КГБ», вокруг которого довольно по-приятельски хлопотал Сергей Дегтярев. Выглядел Б. Ельцин, действительно, неважно. Вероятно, авария самолета все же была.

Накануне Собчак при мне обсуждал политические перспективы Ельцина и варианты сотрудничества с ним. Я не буду уподобляться ни авторам, ни разносчикам сплетен, но если оценка личности и отношение к самому Ельцину, высказанная Собчаком, была искренней, то как он смог в скором времени изменить ее на прямо противоположную, ума не приложу.

Через такие пороги без повреждений собственной чести, у кого она, разумеется, есть, не переступают. Надо думать, уж очень было нужно! Этой способности Собчака я до сих пор не устаю удивляться, но не восхищаться. Если бы Собчак мог тогда заподозрить, что Ельцин станет Президентом, то уверен: истинное свое отношение к его персоне он вслух вообще бы не высказал.

Жену «патрона» я обнаружил почему-то в бывшей приемной Ходырева, хотя даже сам Собчак, в случае избрания, еще не мог так быстро определиться с местоположением своего кабинета. Она стояла там вместе с десятилетней дочкой, нервно покусывая губы, шелушащиеся от волнения последних дней. Вид у нее был растерянно-опущенный. Передо мной была очень скромно одетая, небрежно и неброско причесанная, с каким-то заискивающим взглядом простая женщина.

Еще не наступило то время, когда она будет безумно увлекаться обогащением и скупкой всякой недвижимости, а ее «изысканный» вкус сделается украшением города, и «слава» о ней полетит впереди мужа. Вероятно, внезапное богатство, неверие в будущее и зыбкость настоящего породит у нее непреодолимое желание разодеться в пух и прах на пару с супругом и прогреметь по всему белому свету «куртуазностью» манер при демонстрации тюрбана-чалмы с газовыми шальварами.

Хотя нетрудно было себе уяснить: подобные «претенциозные» наряды, прежде всего, являются показателем мелких, тщеславных, провинциальных обывателей. Причем такая вычурность супругов очень невыгодно контрастировала с быстро окружившей почти всех бедностью и жуткой действительностью.

Ее переживания в ходыревской приемной выглядели настолько искренними, что мне пришлось поделиться своей полной уверенностью относительно результатов голосования, затем вывести их с дочкой на площадь, усадить в машину, после чего вернуться за Собчаком.

Объявили результат. Я не ошибся. Новый глава города сразу попал в окружение журналистов без возможности успеть на самолет. Я с Валерием Павловым решительно врезался в толпу для прокладки коридора. На эту энергичную работу «патрон» взирал, как заяц на Мазая, зато из дворца мы выскочили уже без преследователей. От машины через совершенно пустую площадь с криком «Папка!» бежала, раскинув ручонки в белом плащике, меньшая дочка Собчака. Потом ее даже в школу будут возить на машине и с личной охраной, этим враз перещеголяв всех предыдущих госбаронесс. Я пожалел, что не было фотоаппарата.

По Московскому проспекту к аэропорту мы неслись, изумляя скоростью инспекторов ГАИ, еще не знавших, что едет новый Хозяин. На самолет мы успели, так как рейс был для него уже задержан...

Глава 5

После многолетнего стояния в интеллигентской очереди и заискивающего поскребывания в дверь университетского парткома, в 1988 году Собчаку, возраст которого уже перевалил за пятьдесят, наконец-то удалось протиснуться кандидатом в члены КПСС.

К моменту проведения предсмертного съезда КПСС зреловозрастный Собчак имел уже годичный партстаж, что, как известно из Устава партии, исключало даже возможность давать рекомендации вступающим в КПСС, но зато ему было доверено, как делегату съезда, решить судьбу самой партии. Механизм попадания в число делегатов «годовалых» членов КПСС мне до сих пор непонятен. Думаю, это было сознательным, злонамеренным комплектованием делегатской похоронной команды по выкапыванию волчьей ямы для партии и государства в целом.

Я рос в простой семье, на улицах родного города, где среди старых подворотен в мальчишески беззлобных, но диких по бессмысленному ожесточению драках сразу проявлялся генотип будущего взрослого человека: его способность любить и ненавидеть, постоять за себя и не сгибаться, либо наоборот. Я помню и хрущевский, и брежневский периоды. На моих глазах жизнь подавляющего большинства пусть медленнее, чем хотелось бы, но зато неуклонно становилась с каждым годом все лучше и лучше.

Поэтому, глядя сегодня на Горбачева, с трудом унимаю ярость. Мне хочется крикнуть: «Как и, главное, за что нужно было так ненавидеть свою мать-Родину, чтобы решиться на подлое и гнусное убийство?»

Горбачев, Шеварднадзе и Яковлев - это нелюди. Меня поражает, что временами с ними пытаются дискутировать, объясняться и анализировать ошибки так называемой «перестройки», а порой даже приходится наблюдать интеллектуальное удовлетворение оппонентов, одерживающих в этой полемике верх.

Полноте, люди! Опомнитесь! Проснитесь! Откройте глаза! Какая полемика!? С кем? Вы же имеете дело с бандой бешеных псов, разорвавших свою родную мать и спекулирующих кусками ее тела на базаре или, как сейчас модно, «рынке».

Убийство матери нигде в мире не считается простым убийством. Этим преступлением убийца отгораживает себя от живущих навсегда, какими бы мотивами он ни руководствовался. А если же причина - тяга к сребренникам Иуды, как у этих троих мерзавцев, то тут отношение нормальных людей должно быть совершенно однозначным.

Никаких снисхождений быть не может. Оправдывание их недопустимо. Пребывание до сей поры у трупа убиенной ими матери такой противоположной святым троицы «Горбачев со товарищи» - это кощунство, святотатство и издевка над всеми нами...

Сегодня любому нашему соотечественнику, не предателю и не подонку, испытывающему естественную душевную боль за растерзанную Родину, житие этой тройки может быть интересным разве что местами их постоянного обитания, да наличием возле тех мест деревьев с достаточно крепкими сучьями, вкупе с размером шеи каждого. Что же касается веревок, то, несмотря на полный разгром нашего общего дома, уверен: в нужный момент для такого святого дела сыны России навьют их из собственных рубах.

Можно предположить, что один из этой «демкомпании» - Шеварнадзе - сейчас уже в надежных руках. Как только в Тбилиси встанет все на свое разумно-законное место и окрепнет, а помощь этого импортного «спеца» станет ненужной, то, надо думать, уйти и воспользоваться нахапанным ему не дадут. Предъявят счет за всех. Горцы - решительный народ.

Двое же других в усладе распада продолжают поганить в Москве нашу несчастную землю, пытаясь по доскам крушения перебежать окончательно на сторону с их помощью победивших.

Собираясь тогда на съезд КПСС, Собчак с гордостью рассказал мне, как сам Горбачев, углядев в «патроне» пламенного трибунного интригана, со свойственной Генсеку манерой предложил-попросил-посоветовал Собчаку выступить с призывом к делегатам не избирать Лигачева в руководящие органы партии. То, что Горбачев начал интригу против этого, невзирая на возраст, очень активного, домотканно-пахотно-дремучего функционера, давало все основания полагать: Лигачев одним из первых сообразил, с кем мы в лице Горбачева и его шайки имеем дело.

Я же тогда высказал Собчаку сомнения в целесообразности выступления против Лигачева. По моим оценкам, он и так не смог бы набрать более одной пятой голосов делегатов, одурманенных семидесятилетней уставной дисциплиной. На это, бесспорно, в основном и рассчитывал Горбачев, но, тем не менее, все равно подстрекал Собчака принародно подергать политический труп за нос. Возможно, для дискредитации его же самого в будущем.

Однако желание Собчака блеснуть за партию псевдорадением ее годовалого «членика» взяло верх, и он, как тетерев на току, ничему не внимая, выпорхнул на трибуну съезда, с которой сильно драматизировал персону Егора Лигачева, приписав ему качества и черты, о коих сам Лигачев до этого даже не подозревал. Впоследствии Собчак у каждого встречного выспрашивал оценку своего сольного номера на партийном съезде, бессмысленность которого была очевидна.

В то время восходила звезда еще одного нежданно-неистового партийца-новобранца, также ленинградского профессора, только из ученой плеяды Политехнического института, - А. Денисова, вдруг ставшего на возрастной финишной прямой членом бюро обкома партии, председателем комиссии по этике Верховного Совета Союза и почти приближенным Генерального секретаря ЦК КПСС.

Несмотря на весь набор головокружительной иерархической высоты, он оставался простым, светлым, а главное - честным человеком, сильно пропахшим своей любимой домашней длинношерстной кошкой. Этот Денисов так и не научился носить галстук и не помышлял о замене квартиры, продолжая жить в старой на улице Рубинштейна. Не глядя на внезапно извергнувшийся перед ним водопад перспектив и возможностей, он, видимо, прекрасно понимал, что занимается не свойственным ему делом, тосковал по прежней работе, к которой, как я слышал, потом возвратился, ничего не украв и не «прихватизировав» по дороге.

Прибыв в Ленинград после съезда, Собчак, возбужденный участием в этом историческом событии, не удержался и прямо в аэропорту, где я его встречал, с ходу поинтересовался моим мнением об основных ошибках партии. «Патрон» свой вопрос задал с гримасой экзаменатора начальных классов, когда знания ученика ничтожны по сравнению с учителем. Пришлось уже по дороге в машине повести длинный разговор о целях, принципах и задачах создания таких идеологических надстроек, какой является однопартийная модель. Ибо не представляя себе цели партийного строительства невозможно вообще судить об ее ошибках, иначе само понятие ошибки становится продуктом лишь субъективного мышления оценивающего. Это так же верно, как, скажем, не зная для чего построен завод, глупо судить о недостатках производимых изделий по дыму и гари из его трубы.

В довольно продолжительном разговоре я обнаружил, что делегат прошедшего съезда часто ошибается в хорошо известном. Это говорило о слабой подготовке Собчака даже вести разговор на эту тему. Мы с большим трудом пришли к выводу, что основной смысл существования партии и ее бесспорная заслуга заключается в способности и умении сосредотачивать всю силу и мощь государства на главном направлении удара, невзирая на любые трудности и пересечения каких угодно интересов, а также противоречий межотраслевого, национального, территориального и иного порядка.

На мой взгляд, недооценка немцами этого фактора явилась одной из главных причин поражения Германии в минувшей войне. К примеру, оперативно разгромив промышленные центры европейской части СССР, враги не могли даже предположить, что после выброски с железнодорожных платформ прямо в заснеженное поле под Челябинском спасенных от бомбежки в Ленинграде остатков демонтированного оборудования, уже буквально через месяц этот новый завод без крыши даст фронту первые танки.

Об этом мне поведал легендарный еврей Зальцман, руководивший эвакуацией Кировского завода и возглавивший его возрождение в заснеженном Приуралье. После войны он угодил в зубья трансмиссии сталинских репрессий. Был исключен отовсюду и разжалован из генерал-полковников. Потом доведен до уровня лагерной канализации, но все равно остался убежденным в могучей организационной силе партии, без которой не могло быть победы. Я думаю, ему можно верить.

Впоследствии, с годами, цели и смысл, ради которых партия появилась на свет, сильно потускнели и облупились, как и осыпались когда-то неприступные идеологические брустверы несокрушимого единства. Партия со временем расслоилась, как бекон, и превратилась в государственную службу для тысяч функционеров, которые, словно в армии, отслужив положенный срок, возвращались в цивильную жизнь, но на командные посты. При этом имея довольно слабую подготовку, зато хорошую «общепартийную», стандартизированную калибровку.

Занимая эти посты, они подбирали себе в заместители только тех, кто, для исключения конкуренции, уступал им во всех показателях личности. Те же, со временем сами становясь начальниками, также подбирали себе замов по такому же принципу.

Именно таким образом неуклонно ползла общая деградация. Кто же высовывался над этим ровным рядом из-за невозможности скрыть свой творческий рост, превосходство и профессиональные достоинства, безжалостно укорачивались, как правило, за счет их шеи. Я сам, пройдя через эту партийную школу отбора и подготовки кадров, за сопротивление калибровке враз угодил в тюрьму. Эта система усреднения и укорачивания с годами привела почти к нулю показатель интеллекта и профессиональной подготовки всего руководящего эшелона страны.

В этом мне видится основная ошибка партии. Все остальное - ее производные и метастазы уже экономического порядка.

- Это понятно, - перебил Собчак, - сейчас многие, указывая на ошибки партии, в основном кивают на могильники 37-х годов и призывают к разгрому аппарата НКВД-КГБ, проводившего тогда эти репрессии, хотя и так ясно: целью партии уничтожение людей не являлось. Это стало скорее косвенным продуктом достижения самой цели.

Для того, чтобы заставить перманентно и оперативно совершенствоваться саму систему, необходимо было публично уничтожать вредящих этому процессу субъектов. Бесспорно, жаль безвинно пострадавших, но обвинять в неправильности избранного направления НКВД-КГБ абсурдно, так как эта организация, по сути - обыкновенная государственная конструкция, и нелепость нападок на нее очевидна. Это как колотить палкой по капоту машины за то, что она, управляемая шофером, сползла в кювет.

Я с интересом покосился на «патрона». Нет, вроде не шутит и не «прокачивает» меня на реакцию. Для самообраза декларированного им пламенного «демократа» высказанная мысль, мягко говоря, была странноватой и резко не гармонировала с его публичной политической окраской. Поэтому для памяти я ее почти дословно пометил в блокноте.

С трибуны Верховного Совета СССР он излагал совершенно противоположное.

Глава 6

Служба начиналась с мягких ковров. Бывший кабинет Ходырева потряс Собчака размерами и, судя по постоянным озираниям, своей неуютностью. Он долго изучал потайную дверь в стене, умело задрапированную штофом, ведущую в так называемое бытовое помещение, где был письменный стол и сервант с бутылками «Боржоми». Из этого помещения через небольшую анфиладу комнат с истинно дворцовым великолепием можно было выйти на улицу, минуя приемную.

«Патрон» восхищенно цокал языком, бормоча что-то банальное, типа «Вот жили люди!». Над потайной дверью позади письменного стола висела огромных размеров, почти во всю ширину кабинета, картина, изображавшая вождя мирового пролетариата, идущего по гранитной набережной бунтующей Невы на фоне Петропавловской крепости.

Натянутая до ушей традиционная кепка, распахнутое пальто и барашки на гребнях волн речного простора, по замыслу художника, вероятно, должны были олицетворять шквальный ветер революционных перемен. Собчака картина, похоже, поразила вовсе не тематикой, а своими размерами и опасным нависанием над письменным столом, за который поэтому он присаживался крайне редко, облюбовав торец длинного стола для заседаний подальше от этого шедевра живописи.

С первого же дня приемную властно, по-хозяйски заполонили депутаты. Высокая, с резным орнаментом, расписанная золотом дверь в кабинет «патрона» не успевала закрываться, и было даже высказано предложение ее вообще снять, ибо «демократической» власти, как уверяли нардепы, нечего скрывать за дверьми. Все шныряли и слонялись туда-сюда с искаженными озабоченностью деловыми лицами, порой даже бегом.

Я сначала ошарашенно наблюдал, не вмешиваясь ни во что, обычно притулившись плечом к высокой полке у камина в приемной. Гам стоял невообразимый, как на перроне перед отправлением поезда дальнего следования с эмигрантами.

Все охотно делились вслух изумительными прожектами мгновенного процветания и необычайно разнообразными планами - от разработки мероприятий по поэтапному переименованию города до завальной поставки презервативов и замены бензина свекольным соком, заодно с изобретением мяса без протеина и рогаликов без углеводов.

При этом зорко следили друг за другом с целью быстрого перехвата инициативы. Бестолковость была всеобщей. Идеи принимали форму тягостного безумия. Собчаку все время подсовывали какие-то письма, которые тот, не глядя, подписывал прямо на своих коленях либо на стенах притуалетных коридоров. Я прекрасно понимал всю бредовость и непредсказуемость последствий подобных автографов и под предлогом регистрации уставал отнимать их у осчастливленных владельцев, прося «патрона» перестать расписываться на непрочитанных бумагах.

В последующие дни приемную захватил деловой люд и те, кто считал себя таковым. Вокруг азартно толпились желавшие сытно жить и быть в тепле. Все ликовало. Они, тоже переняв манеру «демократов», ринулись прямо в кабинет «патрона», завалив его предложениями совместного преуспевания.

Под конец дня, когда волна деловых двубортных пиджаков схлынула, обнажив сидящего за торцом стола Собчака с усталым лицом и не стертой, но смятой и притушенной улыбкой, он сказал мне, что работать так дальше не может, поэтому нужно что-то делать.

Я молча пододвинул ему пролежавшую уже с неделю у него перед глазами разработанную мною структуру и штатное расписание аппарата нового Совета с рассчитанным ориентировочно фондом зарплаты. «Патрон» мутным взором уставился на плод моей служебной инициативы.

Одновременно со мной разработкой подобного расписания занялась депутатская комиссия под руководством М.Горного. Именовалась она «комиссией по самоуправлению». Ее председатель очень походил на вечного студента старших курсов антигуманитарного вуза, который, дабы не на голодный желудок долбить неподдающийся гранит науки, подрабатывал еще в ЖЭКе водопроводчиком.

С рождения нестриженый и не..., в грязно-белых стоптанных кроссовках и какой-то полуспортивной спецовке, с бессменной черной шелушащейся дерматиновой сумой за спиной, М.Горный, не зная конструкции изнутри, тотчас заявил о необходимости полной ломки «старорежимной» благопристойности. Как ни велик был соблазн проторенного пути, его комиссия предложила разом разогнать всех старых работников и создать по мере надобности новаторскую структуру управления.

После чего единым махом покончить с какими-то вчерашними безобразиями. В общем, прием был далеко не нов. Он прежде всего давал широчайшую возможность беспардонному любительству во вред делу блеснуть всеми гранями своих талантов и ухлопать прорву невозвратного времени на никчемное, агрессивное реформаторство.

А работать требовалось уже сегодня, подняв брошенную эстафету вчерашней власти. Поэтому в отрыве от комиссионного творчества я как-то и предложил Собчаку выгодный своей бесспорной работоспособностью вариант управления нового Совета. Эту штатную схему нужно было срочно протащить через Президиум, а затем, согласно регламента, утвердить на очередной сессии.

Раньше штат сотрудников, как и средства на его содержание, безраздельно принадлежал Исполкому или как бы «исполнительной» власти, а Совет, то есть «представительный» орган, был, по сути, общественной организацией, собиравшей депутатов на сессии для рассмотрения деятельности своего Исполкома.

Теперь же создавалась двухуровневая структура управления, где Совет с депутатами, прислугой и многочисленными постоянно действующими комиссиями, оплачиваемый из бюджета города, станет законодательно-представительной властью и будет только определять само направление городского развития, ставя задачи, а Исполком со своим также огромным аппаратом, впоследствии переименованный Собчаком в мэрию, активно примется эти задачи исполнять.

Вот почему в итоге вместо обещанного во время выборов сокращения была многократно увеличена армия чиновников и, естественно, расходы на их содержание, разумеется, за счет карманов налогоплательщиков.

Кроме того, враз разгорелась конъюнктурно-компромиссная, но беспощадная к проигравшим борьба, потом переросшая в захватывающую депутатскую забаву «законодательно-представительно-согласовательной» и «исполнительной» властей. Жернова этой схватки перемололи практически все благие намерения обеих сторон.

Противостояние было тем более бесплодным, так как во главе Совета оказался Собчак, а Исполком возглавил Щелканов: оба депутаты Верховного Совета СССР, равные среди равных. Оба дружно, вместе с группами поддерживающих их нардепов, ухватились за противоположные края ветшавшего с каждым часом одеяла города. Отпустить было нельзя, а тянуть, не умея, страшно.

Так и простояли целый год с налитыми неприязненной кровью глазами, однако успев за это время вдребезги разгромить отлаженный десятилетиями механизм городского хозяйства.

Сейчас, когда час беды пробил уже в масштабе всей страны, избранники всех мастей стали торопиться с приданием необратимости процессу, который они поименовали «углублением реформ». Им во что бы то ни стало нужно исключить в будущем обратную волну разоблачений и тем самым спастись от ответственности за уничтожение Державы, продажу ее интересов вместе с недвижимостью, нажитой совместным упорнейшим трудом многих поколений.

Своей памятью я пытаюсь скальпировать пласт начала эры «Великого разгрома».

Собчак, являясь человеком абсолютно бессистемным, в начале своего восхождения на городской Олимп не высказывал вслух отвращения к нашей стране, ее традициям и народу. Хотя и имел дерзновенный план - все разрушить, а если не удастся, то переименовать или переиначить, прикрываясь ораторским блудом заботы, якобы, о благе подданных, которых он изначально презирал, будучи символом их надежды.

Дивным представляется, что никто не догадался обнародовать, хотя бы по основному спектру городских проблем, результаты его «деятельности», просто сравнив показатели до и после него. Кроме личного, даже им самим не ожидаемого в таком огромном объеме обогащения и естественного беспокойства пожилого человека, связанного с необходимостью скорейшего пользования внезапно «нажитых» миллионов долларов, хранящихся теперь в надежных зарубежных, а не хлипких, открытых с его участием местных банках, весь остальной результат его работы можно охарактеризовать лишь одним словом - развал.

Однако личина Собчака тогда еще была полностью сокрыта ореолом искренней симпатии многих к нему. И я тоже делал все для его быстрейшего становления. Это не было похоже на обыкновенную службу. Мы оба не считались со временем, а усталость с оплатой вообще не соизмерялась, так как я трудился бесплатно. Собчак же получал четверть ставки в Университете, плюс около 1000 рублей как председатель Совета и кое-какие деньги как депутат Верховного Совета СССР. Правда, ему этого не хватало, и он порой вынужден был без отдачи занимать у меня понедельно мелкие суммы. В то время я наивно полагал, что государственные интересы должны быть единственной целью городского лидера.

Дело с утверждением представленной мною структуры затянулось. Сильно интриговала комиссия по самоуправлению и успокоилась лишь после того, как я исподволь, через расположенных ко мне лоббистов депутатского корпуса, сделал эту модель управления как бы плодом творчества самой комиссии, скрытно отказавшись от авторства. Все тут же сдвинулось с мертвой точки. Но пока не утвердили и не выделили вместе со штатным расписанием фонд зарплаты, я продолжал бесплатно трудиться вдвоем с В. Павловым и несколькими ребятами, подобранными мною из отлаженного аппарата Ходырева.

Еще не разогнанный, но уже агонизирующий отдел писем старого Исполкома ежедневно доставлял в приемную целые связки корреспонденции на имя «патрона». Помощниками она быстро разбиралась, но Собчаком никогда даже не просматривалась и уж, тем более, не прочитывалась. Он так и не смог себя к этому приучить. По мере накопления валявшиеся повсюду в кабинете груды писем начинали хозяина раздражать и по его команде шли в макулатурный отвал.

Большинство из них были криком людских душ, наиболее дальновидных, не желавших в скором времени познать бездомность, страх за завтра, милостыню, паническое отчаяние и самоубийство. Это были первые искры будущего пожара исторического масштаба. Собчак же считал доставляемую корреспонденцию попыткой старого аппарата помешать его «творческой деятельности», чтобы связать всенародного кумира бесцельным чтением ненужных ему пустых сообщений впридачу с обдумыванием указаний для ответа авторам.

То же самое творилось и с письменными просьбами избирателей, которыми Павлов завалил всю подсобку в помещении депутатской приемной Собчака на Большом проспекте Васильевского острова.

Мой коллега Валерий Павлов, в прошлом секретарь РК ВЛКСМ, прототип главного героя фильма «ЧП районного масштаба», был человеком незаурядным и агрессивно-деятельным. Он вобрал в себя все то хорошее, что давала аппаратная школа, но его партийная карьера была пущена под откос, так как Павлов сильно превосходил габаритами своих личных качеств стандартизованные в аппарате усредненные параметры функционеров.

Он закончил юрфак и даже пытался под руководством Собчака написать диссертацию. В общем, Валерий был «патрону» не чужой. У меня с ним создался очень сильный тандем, что, безусловно, было замечено депутатами, после чего карикатурами на нас стали постоянно украшать стенды перед входом в зал заседаний. Павлова демкарикатуристы именовали почему-то «выши-балой», а меня «князем Меншиковым с темным уголовным прошлым». Владея всей гаммой приемов аппаратной борьбы, он ни разу не подставил мне подножку. Это свидетельствовало о наличии у него такого качества, как честь, и потому делало Павлова, бесспорно, профессионально непригодным для партийной карьеры в прошлом, излом которой он довольно легко пережил.

С учетом его легковесного возраста (чуть больше тридцати) и обходительных манер героев музыкальных водевилей со степом во время бесед и похлопыванием ладошками, с ним сразу все пытались перейти на «ты». Но это он довольно резко тут же пресекал. Поэтому умные смекали, что его манерная легкость не более, чем маска, за которой - опасно-неисследованная глубина контрастирующего с возрастом опыта, знаний и врожденного интеллекта. Глупые же были убеждены: перед ними равный. Это делало Павлова «своим среди чужих и чужим среди своих». В суматошной службе у Собчака мы провели вместе почти весь девяностый год, ежедневно разъезжаясь по домам далеко за полночь лишь для сна. Ему принадлежит авторство ряда смелых проектов, подаренных им Собчаку. Среди них - написание с коммерческой целью воспоминаний Собчака, что тот и сделал, а также идея создания фонда «Спасение Ленинграда», с которым будет связана масса перипетий в дальнейшем.

Само название «спасение» несколько подгуляло, так как оно подразумевает, как минимум, бедствие, которого, разумеется, не было. Слово «возрождение» подходило бы больше, но фонд с таким названием уже был зарегистрирован под патронажем председателя плановой комиссии бывшего Исполкома Алексея Большакова, который продолжал пока трудиться на своем месте. Он в полном смысле был на своем месте после многих лет возглавлявшего эту комиссию и ушедшего на пенсию К. Лабецкого.

Большаков в прошлом был директором крупного производственного объединения. Как правило, у таких директоров круг интересов ограничивался периметром забора вокруг их предприятия. Однако Большаков выгодно отличался от остальных довольно широким кругозором и особым государственным мышлением. В команде Ходырева это делало Большакова заметной и порой незаменимой фигурой. Он был достаточно умен, надежно хитроват и расторопен в делах, поэтому использование его опыта и знаний на потребу новой популяции создавало особую честь ее главе. Большаков не очень беспокоился о завтрашнем дне. Но просчитался. Став картой в игре между Собчаком и Щелкановым, он после победы «патрона» был им охаян и, несмотря на бесспорную пригодность делу, спроважен в контору по строительству скоростной дороги «Москва-Ленинград», представляющую, на мой взгляд, разновидность «Геркулеса» из бессмертного произведения Ильфа и Петрова «Золотой теленок».

Его роскошный кабинет в пристроенном дальнем крыле дворца занял Георгий Хижа, до того также директор, только ЛОЭП «Светлана». Он «патрону» приглянулся не потому, что был тоже «красным» профессором, правда технарем, а, возможно, за постоянное употребление словечка «алгоритм», придававшего, на слух гуманитария Собчака, какую-то очаровательную загадочность и обнаученность публично часто обсуждаемой белиберде. Хижа был улыбчивым, крепким, самоуверенным и непростым человеком, всю жизнь проработавшим около «Светланы», возглавляя какую-то лабораторию, где с перманентным академическим успехом создавал и внедрял свои диссертации.

В директорское кресло могучего объединения электронного приборостроения «Светлана», которым многие годы руководил Филатов, Хижа был усажен волей одного из секретарей ОК КПСС, который на всякий случай занимал освободившиеся места неизвестными никому, но зато преданными лично ему людьми. Как директор, Хижа имел довольно смутное представление о субъектах и объектах своего управления, причем больше теоретического плана, да и то сильно академизированного. Поэтому, быстро доведя «Светлану» до разорения и «картотеки», очень обрадовался предложению Собчака перейти в мэрию, хотя и сильно кокетничал на страницах газет.

Наши отношения были всегда товарищескими, и про себя я звал его «беспутным Жорой», восхищаясь присущими ему кое-какими нейтральными качествами. О нем написана мною целая глава, но другой книги про «героев перестройки». Я предвижу за ним большое будущее. Предполагаю, что именно такой беспутный тип будет востребован эрой «Великого разгрома».

В то время, о котором идет речь, на набережной Робеспьера в центре города у самого берега красавицы Невы, напротив известных столетней тюремной печалью «Крестов», был построен прекрасный жилой дом с роскошной внутренней планировкой. Заказчиком выступало Управление делами обкома партии, для краткости УД ОК КПСС. Сам же дом предназначался функционерам, уже давно облюбовавшим район около Смольного, начиная с Тверской и Одесской улиц. Но пришли другие времена, и этот дом, заселение которого чуть ранее не вызвало бы никакой изжоги, стоял пустым. Пока еще никто в самом начале смутного времени не хотел рисковать превратиться в объект скандала.

В первую же неделю восхождения «патрона» Хижа пришел ко мне и бесстрашно предложил себя в качестве пионера заселения этого дома, так как имеющаяся четырехкомнатная квартира его якобы вдруг перестала удовлетворять. Все переговоры с еще функционировавшим заведующим УД ОК КПСС А. Крутихиным - заказчиком и хозяином дома - Георгий Хижа брал на себя. Мне же ставилась задача уговорить Собчака подписать письмо на имя тогдашнего главы ОК КПСС Б. Гидаспова о том, что «патрон» не возражает предоставить Хиже квартиру, но за счет «фонда обкома партии».

Без всякой веры в успех я рассказал как-то вечером об этом Собчаку, предварительно взяв у Георгия детальное, трогательное письменное объяснение о причинах охватившего его желания получить еще одну квартиру, кроме имеющейся.

«Патрон», даже не взглянув в Жорину челобитную, сразу с каким-то гастрономическим удовлетворением подписал подготовленное письмо, чем просто изумил меня. Только много времени спустя я понял: в этом смелом броске на чужую, бесплатную государственную собственность Собчак узрел в Хиже единомышленника и тут же полюбил его.

Это был не единичный пример, определяющий дальнейшее направление интересов Собчака, когда по известным только ему параметрам он приискивал себе сподвижников, пригодных для реализации личных планов.

Так, помню, возвращались мы по нижнему шоссе из Зеленогорска в город. Я сидел за рулем. Красивая, петляющая лесом и берегом залива, старая, еще финской прокладки трасса располагала к дряблым разговорам, дабы не дремать. Места там изумительные. Все Черноморье, при условии одинаковой погоды, бесспорно, проиграло бы в сравнении. Это лагуны нашего счастливого пионерского детства. О нем в каждой семье хранятся доказательства в виде фотографий малышей в панамках набекрень, сосредоточенно ждущих вылета из объектива обещанной фотографом птички. Когда человеку перевалило за сорок, то бывает трудно уберечься от сентиментальной тоски при взгляде на песчаные дюны и облизываемые вялыми языками волн огромные валуны, которые помнят тебя еще босоногим.

Эти строки, веером разбегающиеся из-под моего пера, не в состоянии передать, что чувствует взрослый, с поседевшей головой человек, проплутавший без передышки по жизненным джунглям и вдруг случайно наткнувшийся взглядом на торчащий в стволе старого дерева ржавый крюк, где когда-то висели его детские качели. Пощипывание глаз при этом исчезает порой только вместе с отлетанием души. И не так уж важно, вырос ты среди книг и цветов либо дворов, сараев и помоек.

Через открытое окно ветерок освежал щеку «патрона». Вдали залива врастал в небо купол кронштадтского собора. Уже чуть стемнело, но венец купола до странности долго сопротивлялся тьме.

Сразу после избрания Собчака депутатом Верховного Совета, когда их семья, по мнению жены, наконец-то стала «не хуже других», он тут же заразился волнительным вирусом усадебного домостроя. Вероятно поэтому «патрон» с интересом поглядывал на мелькавшие по обе стороны шоссе грандиозные дачи этого элитарного пригорода и расспрашивал меня о месте задуманной реализации скандально нашумевшего проекта строительства ленинградского «Диснейленда». Поселок Лисий Нос, где затевался этот проект, был еще далеко, и поэтому я принялся рассказывать об истории известных мне строений, мимо которых мы проезжали.

За гостиницей «Репинская» внимание «патрона» было обращено на бывшую шашлычную. В ней когда-то вполне могли гулять подвыпившие сыновья живописца Ильи Репина, «Пенаты» которого находились поблизости. С рассветом кооператорства эта шашлычная перешла в руки семьи Козырицких, где роль главы с коммерческим успехом играла жена Мара - умная, оборотистая, с волчьей хваткой, но по нелепому капризу природы оказавшаяся женщиной. На правах вечного пионера-шалуна у нее есть муж Славик, с огромным задом и взглядом воришки, сердечно-пухлотелый, но молодой, с лицом, измученным нынешним превосходством преуспевающего кооператора. Сам он в прошлом повар, способный, похоже, лишь красть мясо из столовских щей, но твердо убежденный в том, что тот, кто не обворовывает государство, наносит непоправимый ущерб своей семье. Его идеал, судя по разглагольствованию в моем присутствии - абсолютная беспринципность и бешеная работоспособность в углядывании всего, что плохо лежит. Основным капиталом бывшего повара является жена Мара, эксплуатация которой сделала Славу уже почти миллионером.

Собчак как-то странно оживился и несколько раз переспросил у меня его фамилию, при этом что-то пошутив насчет надежности моей «безграничной» памяти. Нисколько не удивлюсь, если мы когда-нибудь увидим в шлейфе свиты «патрона» Славу Козырицкого. Люди с такими данными смогут пригодиться Собчаку при скупке с последующей перепродажей захваченной у государства, а значит у народа, недвижимости и земли на этом великолепном побережье залива вблизи города, где он пока обитает.

Подобный вывод я сделал после знакомства с несколькими допарламентскими приятелями «патрона», вынырнувшими из глубин скудно материально обустроенного, обычного профессорско-преподавательского периода жизни Собчака, когда он стремился к любому, даже мелкому доходу, не облагаемому налогом. Правда, тут можно погрешить против истины, называя их приятелями. Этот тип человеческих отношений подразумевает нечто совсем иное тому, что мне пришлось наблюдать. Могу лишь предположить: ни приятелей, ни друзей в хорошем, общечеловеческом смысле, у Собчака тогда не было.

Мне вспоминается некто Юрченко. У него была внешность сильно ассимилированного китайца, в очках с толстенными стеклами и редкой, пегой, тонкопроволочной растительностью на подбородке. Поведением он походил на кота, почуявшего близость собаки. Меня с ним познакомил Собчак у себя дома, где они полушепотом обсуждали что-то «важно-государственное». Каково же было мое изумление, когда я обнаружил того самого Юрченко торгующим арбузами у метро «Проспект Просвещения». На этот раз «кореш» Собчака был в шляпе, снятой с огородного пугала, и драном переднике с прилипшими комьями грязи. Припарковавшись, я, дабы не ошибиться, подошел рассмотреть получше. Пока выбирал арбуз, мы разговорились. Я действительно не ошибся. Это был Юрченко. Причем, судя по всему, меня не узнавший. Он вдруг, ни с того, ни с сего, показал мне на стоящую около арбузной кучи молодую женщину монголоидного типа и с гордостью владельца дорогого колониального сувенира сообщил, что это его «китайская» жена, привезенная из поездки в ту страну. По тону разговора и пафосу я смекнул: у Юрченко, вероятно, есть «русские» или еще какие-нибудь жены, добытые в местах, где ему пришлось побывать.

Покупателей совсем не было, так как цена арбузов собчаковского дружка превышала почти вдвое расхожую, и я спросил, почему он не боится такой разницы, которая тогда еще называлась спекуляцией. Владелец восточной жены мне охотно и бодренько разъяснил: на это ему, мол, плевать. У него есть высокопоставленный приятель, и он, если что, поможет. На мой недоуменный вопрос, кто же в нашем городе такой всемогущий, Юрченко, не чувствуя подвоха, громко изрек: «Собчак!».

Оберегая «патрона» от такой громкой «рекламы», я на следующий же день за обедом кратко пересказал об эпизоде с «рыночником». Собчак никак не отреагировал, но спустя некоторое время представил нам с Павловым своего «арбузника» как «специалиста и консультанта по банковскому делу».

Мне пришлось еще раз столкнуться с этим банковским пилигримом. Он уже не в шляпе, а в рыжей шапке из китайской собаки на таком же небритом лице скандалил с портье гостиницы «Ленинград», требуя номер для каких-то своих друзей, и привычно угрожал, что пожалуется Собчаку. Глядя на эту сцену со стороны, сам собой напрашивался вывод: с банками у нас в городе будет все в полном порядке. Банковское дело теперь в надежных руках.

Я уверен: то были не ошибки «патрона». Ведь Собчак прекрасно знал, что любую, самую беспорочную систему смогут погубить пороки исполнителей. Методом проб и ошибок сложнейшие механизмы регулировать нельзя - это известно всем.

Разрушение системы после этого неизбежно. А так как время демократического безделья явно затянулось, то «патрон» сознательно заранее готовился свалить вину на невежество собственноручно расставленных викариев.

Глава 7

С первого дня народ ждал от новой власти обещанных свершений. Поэтому для начала, чтобы растянуть лимит доверия, нужны были захватывающие идеи, понятные своей реальностью и светом в уже сгущающихся сумерках жизненного тоннеля. Того же, кто их озвучит, эти идеи сразу сделали бы надеждой и символом в глазах миллионов.

Тем самым дав ему нечто вроде персональной беговой дорожки при общем старте, дабы никто не путался под ногами. Это сразу бы обеспечило прочное лидерство со всеми вытекающими преимуществами. То есть «бочка с бензином и почести» будут гарантированы, если судить по известному автопробегу под руководством бессмертного товарища Бендера.

Последующему грандиозному обману народа предшествовал не менее ослепительный, порой искренний самообман тех, кто его готовил; разумеется, исключая организаторов этой широкомасштабной операции.

Депутаты, демонстрируя сохранение предвыборной активности, занялись отловом этих самых идей ошеломляющей новизны. За нужные же городу немедленной отдачей дела не брались, ибо никто положительного результата достигать не умел. С мертвого петуха даже в целях саморекламы, как известно, много не нащипать.

А посему все кинулись насиловать грандиозность будущего, но, похоже, очень далекого, в связи с быстрым отставанием предлагаемых идей от повседневно разрушающейся практики жизни. Поэтому вместо постановки реальных задач вскоре был озвучен лозунг о том, что все депутатские планы являются абсолютно недостижимой целью.

После одного из череды бестолковых дней я стоял в кабинете Собчака у окна, выходящего на красавицу площадь, где остывал от дневного солнца Исаакий, и перебирал на широком подоконнике требующие знакомства «патрона» бумаги. Собчак за моей спиной, не выказывая презрения к самому себе, но все же украдкой, загружал в кошелку для дома разные коробочки с заморским печеньем. Это были образцы, принесенные очередной хозяйкой «эпохальной» программы обеспечения города, на этот раз - кондитерскими изделиями.

Чтобы не подталкивать «патрона» к ненужному «задушевно-исповедальному» объяснению про любовь его жены к импортному печенью, пришлось мне вспомнить недавний собчаковский монолог в полемически-назидательном тоне о необходимости срочного пересмотра всех множественных и якобы противоречивых советских законов. Именно они, с его точки зрения, сделали наше государство неправовым.

Скрадывая неловкость сцены мелочной кражи Собчаком полюбившегося жене печенья, я показал в окно на памятник Николаю I, воздвигнутый посреди площади, и сказал, что в период правления этого монарха в России уже были предприняты попытки правового реформирования с целью укрепления власти и приспособления действующей системы управления страной к зарождавшимся новым буржуазным отношениям, сходным с рыночными в сегодняшнем толковании этого понятия.

Что из этого получилось - давно известно. Ошибки, которые были допущены, также очевидны. Может быть, есть резон воспользоваться уроками реформаторов прошлого, один из которых изображен на горельефе этого памятника, где запечатлено важнейшее событие из почти тридцатилетнего правления монарха - вручение ордена Андрея Первозванного (типа Героя Советского Союза) М. М. Сперанскому за реформаторство. Причем орден, как потом многажды повторяли разные жалкие плагиаторы, царь Николай I снял прямо с себя.

Собчак с интересом выслушал и, видимо, запомнил. Потому что впоследствии для повышения уже моего культурно-образовательного уровня эту байку слово в слово пересказала его жена-дипломированный историк. Спасибо ей.

Кстати, М. Сперанскому удалось-таки, минуя уродливые формы, осуществить переход от старой, медлительной и громоздкой, к более гибкой и оперативной системе управления. Именно к этому с почти кликушеской пылкостью потом стал призывать и «патрон» в каждом своем выступлении.

Определяющая идея реформ Николая I состояла в строгом разграничении законодательной, исполнительной и судебной властей.

Точно такого же разграничения стал требовать и Собчак, неистово изнывая на трибуне Верховного Совета в припадках законотворчества. Правда, как решить это организационно-практически «патрон» представлял себе лишь чисто теоретически, и то довольно смутно, но мог говорить на эту тему бесконечно долго. После чего бойкость его теоретических построений переходила в обиды и удивление на непроходимую глупость требовавших конкретики.

Постепенно стало ясно: без людей, способных организовывать любое практическое дело, ему не обойтись, так же как не обойтись без поддержки значительной части депутатского корпуса.

Для поиска и вербовки ленсоветовских сторонников орготдел в первые же недели создал нам по нужным параметрам полную депутатскую картотеку, и даже с фотографиями. Мы тщательно «перетасовывали» их данные в компьютере, пытаясь найти хоть какое-то объединяющее депутатов начало. Однако сделать это не удалось. Поэтому достаточное число депутатских голосов, необходимых для принятия нужных нам решений, не подбиралось из этого слишком уж разношерстного слоя.

Хотя поиск велся даже на уровне совпадений привычек и дурных наклонностей нардепов, о чем тоже накапливался фактурный банк данных.

Так, например, председатель депутатской комиссии по культуре, коллега «патрона» по Университету профессор Лебедев считал, что любая работа - это начисто потерянное для заглатывания алкоголя время.

До избрания А. Щелканова, рекомендованного группой депутатов, у Собчака была возможность самому поискать на пост председателя Исполкома более подходящую ему кандидатуру, поэтому «патрон» дал и мне задание подготовить предложения. Составив определенный трафарет качеств, необходимых подобной персоне, я свой выбор остановил на Николае Паничеве, в ту пору министре станкостроительной и инструментальной промышленности СССР. Мы были знакомы много лет. Он еще не достиг пенсионного возраста. Родом из белорусской деревни. Со студенческих лет жил в Ленинграде. Когда-то работал секретарем парткома крупного ленинградского станкостроительного объединения ЛСО им. Свердлова, затем директором небольшого, но, как сейчас говорят, «эксклюзивного» в смысле номенклатуры выпускаемых изделий, завода им. Ильича. В конце семидесятых годов обком партии направляет Паничева в открывшуюся столичную Академию народного хозяйства. Он стал одним из первых ее выпускников, которые почти сплошь быстро заняли министерские посты. В кресле министра Паничев наработал значительный государственный кругозор и оброс паутиной правительственных связей, которые, возглавь он Исполком, наделили бы местную власть потрясающей созидательной силой на благо нашего города.

Биография станкостроителя очень понравилась Собчаку. Кроме того, «патрон» помнил Паничева по недавнему утверждению его Верховным Советом в должности министра, которое стало теперь обязательным. Правда, как сказал Собчак, при обсуждении его кандидатуры Паничев вел себя как-то заискивающе. Видимо, очень хотелось остаться министром.

Получив добро «патрона» переговорить с Паничевым, я тут же вылетел в Москву. К неудовольствию жены, мы с Паничевым до полуночи просидели за остывшим чаем на кухне роскошной министерской дачи в элитарных глубинах Рублевского шоссе. Я больше слушал. Он, как министр и гражданин, прекрасно понимал куда катится страна, поэтому порой переходил на шепот, делясь своими впечатлениями о личности Горбачева и его компании.

Паничев намного лучше меня знал положение дел в стране, предвидя уже скорую трагическую развязку и ликвидацию не только своего поста, но и министерства в целом. Поэтому, учитывая, что в Ленинграде у него до сих пор оставалась часть семьи, принял предложение Собчака с легкой, благодарной радостью, требующей лишь небольшого обговора условий.

Утром я вернулся в Ленинград и во второй половине дня доложил результаты встречи «патрону», добавив, что Паничев готов прибыть на переговоры в любое удобное Собчаку время. Тянуть было нельзя, и «патрон» приказал организовать свидание как можно скорее, но неприметно для все больше ожесточающихся против него депутатов.

Встреча состоялась в ближайшую субботу, для чего я арендовал небольшой кооперативный ресторанчик напротив дома где жил «патрон», что на улице Руднева. Этот достаточно уютный «сходнячок» под названием «Урарту» содержала одна армянская семья, работающая тут вся, начиная с бабушки. Они великолепно и дорого отремонтировали помещение и вкусно кормили.

Собчак знакомиться с Паничевым явился в недавно купленном твидовом пиджаке канареечного цвета с депутатским значком на лацкане. Сам вид живого депутата Верховного Совета СССР потряс старушку-хозяйку, проводящую все время за кухонной плитой без телевизора и потому не знавшую носителя значка в лицо. Это заметно покоробило «патрона».

Чтобы никто не мешал переговорам, мы с В.Павловым обслуживали сами, принеся с кухни все, что можно было попробовать. На большом столе разлеглась сытая благость армяно-русской провинции, настолько разнообразная, что Собчак, судя по неотрывному созерцанию блюд, похоже, даже потерял интерес к собеседнику. Паничев же, напротив, пристальным взором из-под бело-косматых бровей уставился на «патрона». Затем министр попил, поел, поговорил и после церемонной рекомендации Собчака активнее противодействовать разношерстным депутатским группам вдруг категорически отверг предложение стать главой Ленгорисполкома.

Даже Собчак изумился ненужности его приезда и самой этой встречи. Ведь человек в здравом уме подобное решение принимает до того, как дает свое предварительное согласие. Такое поведение ни легкомыслием, ни трусостью не назвать. Есть более верное и меткое определение, но мне не хочется обижать уже неисправимого. Сожалеть можно лишь о том, что большинство поставленных партией капитанов отечественной промышленности оказались такими же, как Паничев. Поэтому не стоит удивляться их безропотным предательствам интересов своих команд и стремительному побегу с руководящих палуб терпящих бедствие отраслевых и индустриальных флагманов СССР.

Это еще одна из кадровых ошибок партии, которая низвела к деградации крайне необходимые руководящему звену страны качества: честь, смелость в принятии решений и совесть, переродив их в утилитарное, безыдейное приспособленчество, в результате давшее возможность «хвосту вилять собакой».

Полагаю, только благодаря постоянно широко рекламируемой неприязни «патрона» к Щелканову депутаты с первого же захода избрали его председателем Исполкома. После чего Щелканов с неиссякаемым, многомесячным азартом занялся комплектованием своей команды, которое так и не смог завершить вплоть до ликвидации собственного кресла.

Несмотря на открыто сквозившее пренебрежение «патрона», я сохранил к Щелканову уважительное отношение, хотя невооруженным глазом было заметно, что тот попал явно не в свои сани. Из нескольких разговоров с глазу на глаз можно было заключить: Щелканов и сам в этом не сомневался. Однако все равно пытался подменить отсутствие необходимого внутреннего содержания блеском внешней атрибутики. Иногда даже «самопальным» увеличением своего роста за счет высоты подбитых каблуков или случайными беседами с горожанами при ежедневных поездках на работу общественным транспортом из Кировского района, где он жил.

Пока без особого интереса все наблюдали за подборкой Щелкановым заместителей и организацией долговременной антисобчаковской обороны, «патрон» быстрыми темпами возводил баррикады злобы между собой и депутатами. Порой очень умело используя крайне негативное отношение к себе людей, знавших его еще по Университету либо жизни.

Способность Собчака наживать недругов была воистину универсальна, но это не радовало, так как его враги автоматически становились нашими. Их число с каждым днем, судя по всему, удваивалось. И утром я еще не ведал, кто будет на меня враждебно коситься вечером. Требовалось устранить причину подобного скоротечного размежевания, иначе борьба за «демократические преобразования» грозила быстро переродиться в возню между собой, что, в общем-то, и произошло. Ибо не удалось изменить концепцию Собчака на тему: «Я и Совет», где Совету отводилась роль послушного председателю органа, невзначай выпавшего из-под хвоста дворняги. Вероятно, в итоге так и будет. Однако сейчас, когда прошлое быстро удалялось, а будущее не наступало, такая позиция была явно недальновидной и ощутимо вредила делу. Зато привлекала «патрона» блеском граней склочного новаторства.

Собчак так и не смог подавить в себе выработанную годами этакую профессорскую брезгливость к умственной неполноценности студентов, поэтому, выступая с разных трибун, заведомо презирал даже своих почитателей. Это порой вызывало беспричинный внутренний протест слушателей. Они, к удивлению «патрона», почему-то не радовались его приходу освободить их, чтобы затем сделать своими рабами.

Пылко убеждая всех в необходимости скорейшего создания «правового социума», Собчак не предусматривал в нем никому никаких прав, одновременно не желая понимать, что механизм новой власти за несколько месяцев не создать, а тем более не заменить собственной талантливостью.

Он упорно давал всем смекнуть, что именно по нему изголодалась История, при этом сам мистически уверовав в свою безграничную значимость.

Один хотел учить всех. Но в его бессистемных построениях бывали очевидные провалы, которые грубо искажали и так отсутствующий смысл. А то, что им упорно декларировалось, было ему явно не по силам.

Выступая перед депутатами, Собчак оставался профессором, излагавшим, как он считал, единственно верную точку зрения, которой, к собственному нескрываемому сожалению, вынужден был делиться со всяким присутствующим тут сбродом, по своей нерадивости не понимающим, что Собчак для них - истина в первой и последней инстанциях.

Ведомый в своих публичных разглагольствованиях, как правило, больше интуицией, «патрон» часто обнаруживал полное бессилие там, где требовался минимальный запас знаний по обсуждаемой им с апломбом теме. Но это все равно не мешало ему неуклюже вламываться в области деятельности даже осведомленных слушателей и пытаться водить их вокруг своего пальца в направлении собственных желаний.

В общем, после подобных выступлений, как правило, было два аплодисмента (мой и Павлова), а возмущение - всеобщее.

На заре «демократии» многих журналистов города пошатывало от где-то подхваченного бредового вируса, помутившего сознание идеей собственной независимости и значимости. Поэтому первое время бывало, что газеты давали кой-какие отрицательные оценки деятельности «патрона» без умильно-слезливой демонстрации верноподданнических чувств.

Однажды газета «Смена» резковато пожурила Собчака, насмехаясь над его очередным ораторским «па» в сторону уже ничему не удивлявшихся депутатов, когда «патрон», выступая с мимой человека, съевшего изрядную дозу стрихнина, брезгливо пожалел их с трибуны за несвежесть нардеповских мозгов.

Прочтя это, Собчак разбушевался изрядно и в запальчивости потребовал почему-то у меня принять надлежащие меры к ликвидации этой, как он выразился, «газетки с не выветренным подкомсомольским запахом», сделав и мне упрек (!) в «попустительстве и расхлябанности».

Когда он остыл, я вкрадчиво попытался уговорить его не нападать на «Смену». Рассудил, что делать этого не следует, так как в эпоху «грандиозного передела» все из страха сами пытаются сбиться в какие-то кучи, желая стать частицей единого целого, чтобы не встречать «розу ветров» в одиночку.

Поэтому будет совсем неплохо постепенно превратить эту газету, как раньше писали, в «орган», и на радость, к примеру, быстрорастущему отряду городских проституток со всеми характерными чертами, присущими королевам упругих ягодиц.

В общем-то, так и вышло. И даже не постепенно, а довольно быстро. «Смена», испытав только первые организационные трудности с бумагой и другими канцпринадлежностями, тут же оптом предложила перья своих журналистов «патрону» в услужение.

Некоторое время спустя, видимо, вдоволь наглядевшись на публичную демонстрацию «Сменой» разных поз из арсенала древнейшей профессии, многие другие корреспонденты стали в творческой истоме торопиться наперебой продавать по дешевке свою писучесть.

Таким образом, от скоротечного поветрия «независимости» основной состав кадровых ленинградских газет выздоровел довольно быстро.

Идея замены советского флага на триколор, мне кажется, бессовестно украдена у депутата Скойбеды, который первым в России украсил спинку переднего кресла в зале заседаний Ленсовета флажком этой расцветки.

Каково же было изумление Собчака, когда на одной из сессий он увидел свесившийся с балкона огромный трехцветный скойбедовский дубликат. Его в руках держал все тот же «антисоветчик» Саша Богданов - пламенный певец агрессивной оппозиции к любой власти, к тому же, как поговаривали, гомосексуалист.

Он состоял то ли владельцем, то ли редактором малотиражной газеты, которую сам же и распространял с рук у Гостиного двора, являя этим в прошлом форменное наказание для идеологов обкома партии, за что бывал не раз ими «прессован».

Вероятно, числя себя маргинальным ребенком диссидентства, Саша очень обижался на тех, кто его красивейшие антисоветские дебоши упорно квалифицировал как мелкое хулиганство.

«Патрон», мгновенно очухавшись, вцепился руками в микрофон и потребовал у Богданова убраться вместе с флагом восвояси. Многие депутаты, которые, видимо, знали о приготовлениях к этому показательному выступлению, стали сильно кричать, что ни флаг, ни знаменосец не мешают им работать. Тогда Собчак произнес эмоционально прекрасный спич о запрете развешивать в зале Ленсовета символику, не установленную официальным регламентом, иначе, мол, можно быстро докатиться и до фашистского флага. При этом «патрон» прозрачно намекнул: последний раз в нашей истории стяг подобной расцветки, что держал в руках Богданов, был использован армией генерала Власова - предателя, сражавшегося, как известно, на стороне гитлеровцев.

В зале поднялся невообразимый шум. Телекамеры забыли отключить, и оператор Боря Кипнис, вскоре после этого эмигрировавший на свою историческую родину, с удовольствием транслировал на всю нашу страну детали этой постановки. Запахло скандалом. Зрители, надо думать, по-настоящему заинтересованно припали к экранам своих телевизоров.

«Патрон» потребовал у милиции очистить от флага балкон. Туда спешно двинулись сержанты, обленившиеся охранять вход в депутатскую столовую. Телекамеры уставились на Богданова. Такого триумфа он не ожидал. Пробил его звездный час.

Активист клуба сексменьшинств глуповато сиял, похоже, не отрепетировав серьезность революционно-баррикадного момента. Сержанты, войдя в телекадр, вступили с Богдановым в схватку, при этом сильно расшатывая ограждавшие балкон хилые перильца из дореволюционных кольев.

На стороне «знаменосца» отважно сражался скандальный Скойбеда. Не трудно было предположить, что еще немного - и вся эта массовка вместе с сержантами может бухнуться в партер на головы восхищенных сражением «демократов», после гибели которых на глазах миллионов телезрителей, надо полагать, эту «лавочку» пришлось бы закрыть, а Собчаку искать какой-нибудь более спокойный чинишко.

Поняв это, я рванулся к совершенно обескураженному «патрону», по дороге попытавшись отвернуть от балкона телекамеры. Пробравшись к подножию за трибуной, попросил Собчака остановить раунд и продолжить сессию. Затем помчался на балкон и, подойдя вплотную к освободившемуся от милицейских наседателей Богданову, шепотом на ухо предложил ему небольшой, но вдохновенный план: пока у него руки заняты трехцветным знаменем, я разрежу сзади его светлые, красивые летние брюки от пояса до промежности хорошей старой опасной бритвой «Золинген», которой в приемной затачивали карандаши.

Видимо, перспектива ходить по дворцу без штанов, но с большим полосатым флагом ему не очень приглянулась, а может что-то иное, в общем, «знаменосец», к удовлетворению «патрона», тут же снял осаду балкона и перебрался буянить в вестибюль, тем самым лишний раз подтвердив известный постулат: сила - решающий фактор в любом, даже самом мирном конфликте.

С первых же дней против Собчака стал упорно, ловко и затейливо интриговать депутат А. Белкин, так же, как и «патрон», обитавший до Ленсовета в террариуме пресмыкателей юрфакультета Университета и потому знавший Собчака не понаслышке.

Белкин имел своевольный и гибкий ум, причем абсолютно невосприимчивый к перемене статуса «патрона», который, возглавив Ленсовет, враз перестал университетских людей почитать за своих, пусть даже бывших, коллег.

Причина столь отрицательного отношения к «патрону» была у Белкина, бесспорно, личной. Сам он мне напоминал расхожий в последнее время портрет «любимца партии» Н. Бухарина, но исполненный кистью японского художника. Руководя мандатной комиссией, Белкин часто выступал на сессиях и, ораторствуя, всегда пытался обосновать свои выводы хоть какими-нибудь правовыми нормами.

При этом он постоянно в чем-то застенчиво признавался, тем самым давая понять, что раз нужных нормативных актов не подобрать, то надо специализироваться на языческих обрядах.

Белкина так же можно было упрекнуть в беспощадном знании человеческой натуры. Он много теоретизировал, ненавидел и постоянно выражал вслух свои сомнения по поводу грамотности Собчака как юриста. Тут, надо отдать должное, Белкин оказался прав. Разумеется, не мне вмешиваться в споры между учеными юристами о том, «кто есть кто», а также выяснять, существовало ли вообще «хозяйственное право» в советской юстиции, профессором теории которого Собчак себя до сих пор числил.

Но что касается практики, то тут знания «патрона» были более чем скромны и могли потянуть разве что на консультацию в вялом споре по бескровному разделу личного имущества бездетных граждан средних лет.

Во время нашей работы его юридическую беспомощность я наблюдал постоянно. О чем свидетельствуют многочисленные оспаривания и отмены судом подписанных им распоряжений.

Хотя теперь его страхует уже давно сформированный профессиональный аппарат. Тогда же, при очередном документальном «ляпе» «патрона», мой коллега Павлов, глядя на мое вытянутое лицо, залихватски подмигивал, приговаривая: "Не волнуйся, в этом он ничего не соображает, так как нет опыта. Зато какой законотворческий талант!".

Кстати, миф о правовой образованности Собчака был создан им самим. Как только на заседании Верховного Совета он замечал, что на него направлена очередная телекамера, тут же патетически восклицал: «Я профессор права!». Над распространением этого мифа также много и упорно потрудились сами признавшие его превосходство, а затем с издевкой им осмеянные сотоварищи-депутаты, которых он потом, гарцуя в ораторском припадке, именовал «наперсточниками», «якутами», «адыгейцами», и еще черт знает кем.

Несомненно, предыдущая научная деятельность выработала у Собчака визуально обнаученную форму изложения мысли, несмотря на полное отсутствие каких бы то ни было осмысленно просчитанных экономических доктрин.

В процессе совместной работы для более полного раскрытия его личности пришлось ознакомиться с несколькими додепутатскими научными трактатами «патрона», давшими ему право на ношение ярлыка доктора наук, которым он как-то непомерно, по-местечковому гордился. Я убедился, что эти «сочинения» были образцом вдохновенного воспевания преимуществ социалистической системы хозяйствования и советской власти в целом.

Например, из многостраничного эссе Собчака под названием «Режим экономии и хозяйственный расчет» можно смело привести десятки цитат, прямо противоположных его сегодняшней точке зрения, что легко убедило бы любого, сомневающегося в кардинальной политической измене «патрона». Но если же Собчаком это сделано искренне, то тогда вся его предшествующая научная деятельность являет собой сплошную, им же признанную ошибку, т. е. своими научными трудами он отстаивал социалистическую хозяйственную доктрину, от которой сам же впоследствии отрекся. Значит, было бы уместно отказаться и от ученых степеней, добытых в этом псевдонаучном строительстве.

За свои ошибки каждый должен платить сам, а не заставлять расплачиваться непричастных. В этом проявилась нечистоплотность не только Собчака, но и многих других «остепененных» «демократических» деятелей.

Если бы им была свойственна элементарная честность, то после самоотречения от научных позиций и трудов они должны были публично сжечь и свои дипломы докторов «ошибочных» наук. Ан нет! Дипломы оставили, а от собственных научных выводов отреклись, хотя никому из них костер, как Галилею, не грозил.

Я чуть отвлекся, поэтому возвращаюсь к Белкину. «Патрон» платил ему такой же перманентной неприязнью. Правда, склочничал он совсем по-коммунальному, или, если угодно, по-кафедральному. Порой иронически замечая принародно, что Белкина, мол, знобит от взгляда проходящих мимо незнакомых блондинок. Этим «патрон» намекал на какую-то грязноватенькую историю, связанную с безграничным влечением своего конфидента к противоположному полу.

Как говорил Собчак, это маниакальное влечение когда-то послужило поводом для диагностики морального облика Белкина на заседании университетского парткома. В общем, если они, случайно столкнувшись, здоровались, смотреть было прелюбопытно, зная, что эти «ученые» мелют друг о друге за глаза.

Как попала в руки депутатов ксерокопия собственноручного заявления Собчака о приеме в партию, остается лишь гадать. Это мог сделать кто-то из его бывших коллег, имевший доступ к архиву университетского парткома.

В этом своем заявлении от 1988 года Собчак, как тогда требовалось, пылко клялся в преданности идеалам партии, если только его туда примут. Собчачье рукописное признание в любви к КПСС было тут же зачитано на вялотекущей сессии Ленсовета и сильно взбодрило присутствующих, дружно потребовавших объяснить, почему «патрон» предал эти самые идеалы всего лишь полтора года спустя, если они, разумеется, были.

Собчак попал в двусмысленное положение и мучительно подыскивал удобную форму выхода из этого «аутодафе» для мотивации столь дискредитирующего именно сейчас поступка. Независимо от отношения к КПСС сидящих в зале, все понимали - предавать так быстро нехорошо и подло. Ведь чуть больше годика для полной политической перелицовки маловато человеку, не желавшему подчеркивать присущие ему черты и демонстрировать свое истинное внутреннее содержание.

Задача была непростая. Зарегистрироваться подонком никто не хотел. После перебора уймы вариантов, мне пришла в голову простейшая мысль связать вступление в партию с каким-нибудь значимым событием, которое бы достойно украсило очередное предательство Собчака и вполне удовлетворило общественное мнение.

Такая связь была вскоре найдена - начало вывода наших войск из Афганистана. Правда, сама дата вступления «патрона» в партию была намного раньше начала войсковой операции, но кому придет в голову их стыковать, решили мы.

Вот тогда из уст Собчака, с пафосом посрамляя глупцов, пытавшихся его обвинить, и пошла гулять по свету легенда о том, что «патрон» предложил себя в услужение КПСС, потому как сильно зауважал партию после принятия ею исторического решения об окончании войны в Афганистане. Кстати, по-моему, он эту ложь увековечил в своей книге «Хождение во власть».

Причину же выхода из партии Собчак придумал сам, распустив слух, что якобы дал честное слово Ельцину поддержать его в аналогичном порыве. На самом же деле все оказалось обыденней и проще: когда надо ехать - сел в поезд, доехал до нужного места - сошел. И не было у «патрона» никаких запутанных, терзаемых сомнениями отношений с партией. Он просто попользовался ее могучими возможностями, пока она ему была крайне нужна и не ослабела окончательно. Тут он осмелел сам и поэтому, объясняя на сессии причины брака и развода с КПСС, уже непочтительно утирался бородой Маркса, а также, к непомерной радости всех собравшихся, сильно веселился над «придурками» из Политбюро.

История с вытаскиванием из парткома заявления о приеме в КПСС очень насторожила Собчака и заставила перебрать в памяти места, где он мог еще наследить.

«Патрона» почему-то неудержимо тянуло в тогда еще наглухо закрытый архив КГБ. Это вообще был дружный порыв многих известных «демократов», довольно прозрачно намекавших непонятливым, но растерявшимся чекистам, что желательно бы скопом уничтожить все комитетские архивы. Причем обязательно вместе с папками под единым названием «Рабочее дело агента» и другими следами многолетнего сотрудничества с КГБ самих намекавших. Иначе необъяснимо странно для победивших уничтожать архивы побежденных, где, наоборот, можно было найти много интересного.

Кроме КГБ, Собчака также влекло в архив суда, который рассматривал заявление «патрона» о разводе с первой женой. Я не мог понять всю его серьезность и озабоченность, пока сам не прочел ту часть судебного протокола, где на абсолютно формальный вопрос судьи о причине развода Собчак вдруг сослался на свою брезгливость, вызванную внешним физическим недостатком жены, образовавшимся после операции молочной железы.

Это само по себе было крайне безнравственно. Ведь речь шла даже не об инвалиде. И хотя реакция жены в протоколе отражена не была, но можно себе представить, что испытала женщина, услышав подобное от много лет близкого человека, отца ее дочери, истинное лицо которого она смогла разглядеть, возможно, лишь только в суде.

После этого я тоже стал смотреть на Собчака уже другими глазами, но мое отношение в резко отрицательное пока еще не переросло. Мне тогда казалось, что если Собчак пытается скрыть свое прошлое, то понимает, как могут оценить его другие, и сам сожалеет о допущенном. Я также полагал: Собчак теперешний может разительно отличаться от тогдашнего не только внешне, а главное - своими помыслами и содержанием.

Хотя шкала нравственных оценок подлости и не меняется, но ведь сам подлец вполне может измениться. Именно на это, как правило, все надеются, даже понимая, что возможность реконструкции внутреннего содержания самого субъекта абсурдна. От взглядов и убеждений, если они есть, отречься нельзя. Это нелепость беременных лицемерием.

Запоздалое прозрение всегда выглядит подозрительным, но озарению в нужный момент вечно мешают сущие пустяки жизни.

Кривая уважения к Собчаку резко поползла вниз...

Глава 8

Молиться можешь ты свободно,

Но так, чтоб слышал Бог один...

Несколько депутатов, голосованием перетянувших чашу весов в пользу Б. Ельцина при избрании его Председателем Верховного Совета РСФСР, несомненно, могли стать личными врагами Собчака. «Патрон» после этого неделю не мог унять эмоциональный всплеск от их, как он выразился, «неразборчивости». Не берусь судить, была ли это свойственная Собчаку, прямо-таки какая-то бабья ревность к чужому успеху или уже устоявшееся и пока еще не скрываемое презрительное отношение к самому Ельцину, но из колеи выбит был он надолго.

Видимо, ему пришлось заниматься фундаментальной перестройкой собственного поведения в сторону необходимого теперь угодничества. При этом пытаясь притупить видимую грань перехода от равнодушного пренебрежения к безысходному, а потому болезненному, холуяжному заискиванию.

О внезапном приезде Ельцина в наш город, да еще на богослужение, я узнал, когда мы с Собчаком проезжали по улице Желябова, только что отобедав на «шведском» столе в гостинице «Ленинград». «Патрон» находился в благодушном состоянии, но все равно сообщил об этом сквозь зубы и с каким-то отрицательным энтузиазмом, поручив мне организовать, как он сказал, «все необходимое» для встречи.

Я хотел было уточнить, что следует понимать под «всем необходимым», но внимание Собчака привлекли крупные фотографии обнаженных барышень, развешенные на стене около входа в городской шахматный клуб. Судя по разнообразию позировавших, Собчак высказал смелое предположение об использовании какой-нибудь бандой сутенеров помещений клуба не только для шахматных нужд.

Припарковавшись, мне пришлось пойти уточнять. К разочарованию «патрона», это оказалась обыкновенная для Запада и, возможно, популярная в средней Африке, но первая в нашем городе выставка эротического фото на отечественном материале. «Патрон» тут же выразил желание лицезреть этот вернисаж.

Мы с полчаса болтались по залу, уставленному стендами и фильмоскопами. Тут же, как нам сообщили организаторы, поддежуривали авторы этих фото, предлагавшие посетителям за небольшую входную плату оценить прелести, вероятно, всех своих приятельниц. Собчак, склонив по-эстетски голову набок, внимательно рассматривал рекламируемые фотомодели. Потом подолгу припадал к окулярам фильмоскопов, шевеля при этом губами, будто пытался среди голых найти своих знакомых. Люди таращились на него.

Исаакиевский собор, как и Александрийская колонна, обессмертившие имя обрусевшего француза А. Монферрана, заплатившего за творение рук своих всей без остатка жизнью зодчего, давно утвердились на визитных карточках нашего города. Собор, названный так в честь какого-то византийского монаха, канонизирование которого, вероятно, совпало с днем рождения Петра Великого, заслонил своим купольно-колоннадным великолепием Мариинский дворец, отражаясь на лаковых полах старинных паркетов помещений, выходящих окнами на площадь.

В моей памяти с юных лет он запечатлен грандиозным снаружи и гулко пустынным изнутри. При резких оттепелях зимой громадный собор всего за несколько часов становился совсем седым, покрываясь толстенным слоем инея, дивно искрящимся в лучах солнца. Заходя внутрь, все дети часами завороженно ждали очередного падения спичечного коробка, сбиваемого длинной иглой маятника Фуко, подвешенного к самому куполу на 120-метровом тросике, который в этом Божьем храме должен был, по мнению атеистов, наглядно демонстрировать незыблемость теории Джордано Бруно и других еретиков, спаленных на кострах инквизиции.

Директор этого собора Георгий Петрович Бутиков, ведя бесконечные наружные и внутренние ремонты, заботился также о том, чтобы под собственным исполинским весом здание не ушло в болотистую почву «Северной Венеции». Подобные опасения имели достаточно веские основания. На протяжении многих лет выдвигались дерзновенные планы по спасению собора, конкурировавшие разве что с борьбой за сохранение известной башни в Пизе. Не знаю, как обстояло дело с проседанием в действительности, но постоянная возня интеллектуалов вокруг этого вопроса все время привлекала к Исаакию внимание не только исключительной красотой его уникальных конструкций, но и возможностью быть свидетелями редчайшей катастрофы.

Патриарх Московский и Всея Руси Алексий II решил провести божественную литургию именно в этом храме, остывшем от дыхания паствы за много лет демонстрации там маятника Фуко. Планируемому событию предшествовали довольно основательные, как и все, что делала церковь, приготовления.

Богослужение было объявлено на завтра в первой половине дня, и у меня, после посещения Собчаком выставки эротического фото, оставались считанные часы. Не получив никаких конкретных указаний от «патрона», я быстро набросал план мероприятий, который он сразу одобрил, даже не взглянув. Затем позвонил директору гостиницы «Ленинград» Г. Тимощенко. Забронировал, не указывая фамилию, «люкс», сказав, что скоро заеду с уточнениями. После чего связался в Москве с Л. Сухановым - помощником Ельцина и выяснил все необходимые детали встречи. Еще нужно было заказать машины в аэропорт, завтрак с цветами в номер и провести массу чисто аппаратных операций, в том числе договориться с «патроном» о времени и месте вступления его самого в сценарий посещения Б.Ельциным нашего города.

Утро выдалось солнечным, ветреным и прохладным. Я поеживался, стоя у входа в гостиницу «Ленинград». Машины в рассчитанное время подошли к очищенной от посторонних площадке. Ельцин первым резво вышел из автомобиля и, поздоровавшись, легко взбежал по ступенькам ко входу. За ним, тяжело ступая, с хмурым лицом, едва кивнув, проследовал Собчак.

Таким расстроенным я его еще не видел. Мне показалось, что за время, прошедшее с поездки в Приозерск, Ельцин как-то постройнел, что ли. В дверях к нему кинулись Маша и Карина - обе пантерной красоты, с огромными букетами разноцветных роз. Ельцин, от неожиданности отпрянув, опешил, а затем разулыбался.

«Патрон» помрачнел еще больше. Вместе с Ельциным были два охранника и помощник. Все направились к ожидавшему их лифту. Но стоило зайти в него Ельцину с Собчаком, как лифт, к ужасу директора гостиницы, тут же отключился. «Патрон» уставился на директора, всем своим видом тут же требуя объяснений по части неполадок, а Ельцин, махнув рукой, спросил меня на каком этаже номер и, не раздумывая, быстрым шагом высокорослого человека стал подыматься пешком по боковой лестнице. За ним вприпрыжку еле поспевала свита. Встречные с удивлением жались к стенам.

В номере ожидал завтрак и возможность Собчаку с Ельциным неторопливо побеседовать перед богослужением. Это была их первая встреча в Ленинграде - двух в прошлом равных членов Союзного парламента, а ныне Председателя республиканского Верховного Совета и главы городских депутатов одного из 72-х областных центров РСФСР.

Правда, Ленинград тогда еще шел отдельной строкой в народно-хозяйственном плане СССР, и Собчак повсюду подчеркивал благоволение Горбачева, а так же ни в чем не отказывавшего Рыжкова, сломленного нападками «патрона» с трибуны Союзного парламента. В то время Собчак не сомневался в полной декоративности российского руководства, поэтому своего презрительного отношения к республиканской системе управления даже не скрывал.

Нелишне отметить: перерожденные, как и вновь созданные структуры республиканской исполнительной власти, в ту пору демонстрировали потрясающие усилия только при выяснении у аналогичных союзных структур ответа на традиционный вопрос: «А ты кто такой?» Все же остальные поставленные перед ними народно-хозяйственные задачи они воспринимали за личную обиду и происки конкурентов из Центра.

Собчак вместо беседы стал сосредоточенно завтракать, похоже, выбрав для этого не самый подходящий случай, а Ельцин сверху поглядывал в широкое окно на крейсер «Аврору», красавицу Неву, на великолепие набережных построек под загустевшим с утра над крышами серым навесом городских дымов, пронизываемых лучами уже высокого солнца, в которых искрился Летний сад.

Непринужденный разговор не клеился. «Патрон» никак не мог перебороть себя и взять верный тон, с наивным упорством обиженного ребенка не желая признавать нынешнее иерархическое превосходство своего недавнего коллеги из Межрегиональной парламентской группы. Ельцин же, вероятно, чувствуя терзания завистливой души, всем своим видом давал понять, что он в Ленинграде просто гость, а не хозяин.

Времени до начала божественной литургии оставалось еще достаточно. «Патрон» в набросанный мною планчик по общегородским проблемам даже не взглянул. Плотно позавтракал и в свойственной ему назидательной манере попытался причастить высокого собеседника к истине, заговорив о неизбежности майских расцветов и безусловных победах «демократических преобразований» в развивающихся странах или о чем-то еще в этом роде. При этом Ельцин, явно щадя самолюбие «патрона», не перебивая улыбался, кивал, вероятно, давая Собчаку время и шанс перестроиться самому, тем самым избежать возможного унижения в дальнейшем.

Я, приученный смотреть и запоминать, молча провел рядом целый день, пытаясь составить собственное представление о Ельцине, но так и не сумел. Хотя, судя по репликам, поведению, манере держаться, разговору и прочему, от него прямо-таки разило остропахнущей психологией сильной команды. Он был явно не одинок, в отличие от Собчака.

Думаю, это объяснялось прежде всего нежеланием и неспособностью «патрона» отстаивать чьи-либо интересы, кроме своих собственных. Ельцин же, как я понял, был в этом смысле тогда еще полной ему противоположностью, о чем можно судить даже по небольшому эпизоду, рассказанному его охраной.

Моя неплохая память на лица подсказала, что сопровождавших Ельцина двух охранников, фамилия одного из которых была А.Коржаков, я видел рядом с ним еще в бытность его кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС.

Действительно, я не ошибся. Эти ребята когда-то были офицерами девятого управления КГБ СССР. И после известного пленума ЦК КПСС, превратившего Ельцина из главы Московской городской партийной организации в руководителя Госстроя без портфеля, как-то приехали поздравить свой бывший «объект охраны» с днем рождения.

После этого тут же сами остались без работы и наганов и чем только не перебивались по разным кооперативам, пока Ельцин, став Председателем Верховного Совета республики, не взял их вновь работать к себе. Это говорило о многом.

Ведь тот, кто умеет ценить верность, без преданных не останется, чего в течение всей жизни никак не мог взять в толк Собчак. Людям с сильным характером лидера требуется вера, все остальные обходятся доверчивостью. Теперь же в историческом зеркале предстояло единение этих двух, совершенно разных людей: один - непредсказуемый и, с учетом возможной борьбы внутри его команды, крайне противоречивый, но для своих пока еще верный и надежный.

Другой же, как показало дальнейшее, был начисто лишен любой добродетели и имел только одну, причем не до конца просчитанную, программу своего личного обогащения, чтобы хоть после пятидесяти лет его жизнь стала безбедной, широкой и сытой, полной радости путешествий по всем континентам, насыщенной знакомствами со всемирно известными людьми и не ограниченной бытовыми условностями, партией, религией либо другими декларируемыми им принципами.

Поэтому развал всех государственных устоев Собчака не огорчал, а наоборот, вселял надежду в достижение своекорыстных целей. Однако чувство неудовлетворенности «патрона» все равно не покидало.

Ведь прошла почти вся жизнь, пока он наконец не проник на должность с правом пользоваться закрытым буфетом и безнаказанно хапать все, что подвернется под руку.

Мог ли он когда-нибудь предполагать о наступлении такого золотого времени? Мог ли он мечтать наконец выбраться из глубоко им презираемой русской реальности с песнями о «тополином пухе»?

Из этой, как любил говаривать «патрон» даже по телевидению, «страны дураков», в гремящую счастливым безумием западной музыки Европу или Америку? К сожалению, возможности и желания, как правило, не сочетаются с возрастом.

До пятидесяти лет у Собчака было полно желаний, но не было достаточных возможностей. Теперь же ничего не подозревающие избиратели предоставили ему неограниченные возможности. И тут он сам с ужасом обнаружил: его желания стали притупляться, а посему нужно было спешить. Правда, некоторое время он был сильно увлечен пришедшей к нему славой.

Однако тяга пожить сладкой жизнью крупного собственника обострялась с каждым днем. И хотя о наступлении страшного времени тогда еще никто не помышлял, Собчак уже интуитивно ощущал в низах общества, которое его избрало своим лидером, содрогание зверя и предполагал: внутри России почва в любой момент могла ускользнуть из-под ног с ужасающей скоростью, поэтому надобно не медля всех призывать и агитировать за скорый раздел государственной, читай народной, собственности.

Она должна достаться тем, кто ее будет делить, считая справедливым только поделенное в свою пользу. Правда, впоследствии у него высветится другой план, чтобы не было страшно на случай, если вдруг неблагодарное стадо решится на бунт.

Вот тогда личный счет в любом городском банке на берегу известного озера в Швейцарии будет намного надежнее, чем награбленная недвижимость в России.

Несмотря на ученую степень, Собчак имел довольно смутное представление о Западе вообще и об их «демократии» в частности. Постоянно скандаля и злобясь на депутатов, разъездившихся по заграницам за казенный счет, он сам еще не успел рассмотреть Запад даже из окон отелей. Хотя уже питал кое-какие международные иллюзии, походя уверяя всех в существовании ласковых и добрых стран, которые только и ждут того момента, когда Собчак, приехав к ним, расскажет об отощавшей лахудре-дворняге - нашей державе (слово, всегда произносимое им с презрительным смешком), и те, дружно всплакнув, кинутся нас заваливать всяческими деликатесами.

Нам же останется лишь правильно распределять их на радость потребителей и кушать с учетом указанной калорийности. При этом «патрон», похоже, искренне не понимал, что любая ослабевшая страна для сильной и богатой партнером быть в принципе не может, автоматически становясь просто очередной жертвой окончательного разграбления.

Поэтому Собчак первое время очень удивлялся, постоянно спрашивая меня, почему бесконечные переговоры с роящимися вокруг него иностранцами никакой реальной помощи городу не приносят.

По мере же продвижения к вершине Олимпа, постепенно к нему приходило осмысление, и его глаза становились пустыми, отчужденно-холодными и бесстрастными. Он ударился в бесконечные зарубежные вояжи, занимаясь там только своими делами и камуфлируя это довольно прозрачной вуалью заботы о городе, владельцем которого стал.

Все остальное, что не способствовало реализации личных целей, его вообще перестало интересовать, поэтому оказываясь дома в перерывах своих зарубежных гастролей, «патрон», дабы избежать критики, стал, убивая время, заниматься лишь имитацией бурной деятельности, вызывая своей визуальной потливостью приступы умиления у тех, кто ему еще верил.

Сам же Собчак со временем перестал скрывать свою враждебность и отвращение к нашей стране, ее традициям и народу, все более расширяя круг слушателей своих откровений.

В нем постепенно заговорило похабное удовольствие от разрушения нашего общего дома и желание, обескровив город, связать всю дальнейшую нашу жизнь с Западом.

Собчак в итоге перестал быть мне соотечественником. Поэтому любой его помощник сам становился соучастником его преступлений против нашего народа.

Но сознание этого, как и окончательный вывод, созрело лишь через девять месяцев нашей совместной работы. Таким образом получилось, что свою оценку Собчака я выносил, как некоторые суеверные вынашивают ребенка, до самого последнего дня сомневаясь, не ошиблись ли. Нет! Не ошибся! Но тому доказательства - в следующих главах.

На момент же встречи Собчака с Ельциным в уютном «люксе» гостиницы «Ленинград» последним еще только начинала овладевать опасная отчужденность трона. Впереди было много дел, а деятелей мало, и времени России судьбой отпущено в обрез.

Правительство и парламент еще не рассорились окончательно, и все знали, что нужен лидер, у которого кроме сочетания ума, воли и выдержки должно быть исключительное дарование собирать, а не растрачивать силу русскую.

Двуглавый орел еще не распластал крылья над разрушенной страной. Поэтому многим очень понравилась брошенная Ельциным мимоходом фраза: «Научиться у заграницы нужно, но верховодить им у нас не сметь!», что вызвало у «патрона» тогда еще непонятную мне беспричинную подавленность.

Следующим за описываемым временем будет 1991 год - опять симметрия двух девяток, уже однажды оставившая в памяти народной (1919 год) тотальное разрушение старого и начало строительства нового. Что же нас ждет теперь? Возможно, 1991 от 1919 будет отличаться только размерами национально-государственной катастрофы.

Подошло время ехать в собор. На этот раз лифт работал. По дороге помощник протянул мне командировочное удостоверение Ельцина, чтобы его отметить. Не мудрствуя, я поставил у портье штамп гостиницы «Ленинград».

Исаакий внутри, как и площадь перед ним, был запружен народом. Старая, отработанная десятилетиями система «Все не для всех» была уже разрушена «демократами», а новая еще не создана, поэтому ограждения смели, и пришлось пробиваться в собор буквально через частокол восторженных, тянущихся к Ельцину рук. «Патрона» же в первый раз за все время его взлета просто не замечали. Он посерел окончательно. И было от чего. Хотя возвысившись Собчак презирал людей все больше и больше, но к такой внезапной репетиции роли человека, уже пережившего свою славу, он был явно не готов.

Несмотря ни на что, в собор мы попали до начала божественной литургии и заняли у алтаря достойное, определенное церковным старостой место.

Ельцин сразу посерьезнел и, перестав улыбаться, приготовился к реанимации светлой идеи православия в храме, переставшем быть музеем. «Патрон», сложа перед собой руки ладошками внутрь, озирался вокруг, пытаясь неведомо чего рассмотреть, пока ему не стал что-то нашептывать Игорь Выщепан, внешне похожий на главного героя детского спектакля «Кот в сапогах». Он был в ту пору уполномоченным Совета по делам религий при СМ СССР. Этот Совет потом благополучно почил в бозе, а бывший его уполномоченный переквалифицировался в трудящегося вице-президента компании под названием «Невская перспектива», созданной Георгием Хижой для материального обеспечения собственного тыла.

Я искоса наблюдал за Собчаком, утолявшим свой теологический голод при помощи Выщепана. Уверен: «патрон» был в такой же мере религиозен, как и предан идеалам КПСС. Надо думать, он всегда оставался самим собой, не изменяя себе ни в чем, давая дуть ветерку модных перемен в свои паруса только на сквознячках, видимых окружающим.

Не имея на сей счет никаких указаний, я все же пытался не оставлять одну в толпе жену «патрона». Ее первое время он как-то на людях демонстративно не хотел замечать, чем удивлял меня, но вовсе не обескураживал саму супругу. Я не пытался выяснять причину столь пренебрежительного отношения, даже несмотря на возникновение некоторых трудностей. Ведь, когда того требовал протокол, никто не знал, понравится «патрону» или нет, если жена окажется рядом с ним, что без нашей с Павловым помощи ей не всегда самой удавалось.

Вот и в Исаакии Собчак сторонился супруги довольно заметно. Это ее чуточку раздражало. Правда, она была еще не та, впоследствии всемирно известная дама в «тюрбане», «изысканный вкус» которой сделался мишенью для насмешек не только в нашем городе.

Слава о ней еще не летела впереди мужа, а разносторонняя «образованность» пока не наносила Собчаку ощутимого вреда. Она в ту пору еще не гастролировала по Америке с коммерческими лекциями по истории и культуре России, а также с собственными вариантами и способами «улучшения» нашей жизни.

Сама «лекторша» еще не увлекалась безумно строительством и приобретением загородных особняков. Еще не выносила с редкой откровенностью на всеобщее обозрение всякие драгоценности потому, что их попросту не было.

Она была еще пугливой, скорой на слезу обыкновенной неленинградкой рядом с Собчаком, около него и вокруг него. Однако, видно, всю жизнь глубоко скрываемые семена собственной «необыкновенности» впервые и сразу дали дружные всходы.

Уже на третий день после избрания Собчака главой Ленсовета она категорически отказалась занять очередь в перенасыщенном хвосте толкующих, воркующих и волнующихся бедолаг, стремящихся попасть в универсам «Суздальский», что рядом с ее домом.

Снизойдя до их полной одурелости, Нарусова громко всем объявила, что является женой самого Собчака и по этой причине очень торопится, после чего даже вслух удивилась, почему народ не пал ниц и не расступился. Выглядело все это дико еще и потому, что «патрон», принародно будучи ярым сторонником мужского шовинизма и презирая эмансипацию, дома имел честь быть под ее каблуком. Может, за это и платил жене невниманием на людях.

На этот раз в собор она прибыла в зеленом платье и блекло-розовом газовом шарфике на шее. Видимо, подобное сочетание цветов показалось ей наиболее эффектным и привлекательным.

Патриарх Московский и Всея Руси Алексий II начал богослужение, отражающееся своим великолепием в малахитовой отделке колонн. Паства застыла. Надо отдать должное Святейшему, он, невзирая на свой возраст, скованный тяжелым одеянием, несколько часов кряду священнодействовал без устали. Литургия благочинно тянулась, а неверующие явно томились.

После нескольких часов стояния Собчак дал мне понять, что гостю нужно передохнуть. Я протиснулся за кулисы в поисках церковного старосты. Через некоторое время с трудом вывели из окружения за алтарь Ельцина с Собчаком. За ними потянулся Бог весь откуда взявшийся хвост теле-, радио-, фото- и просто журналистов. Туда же направилась в очередной раз не замеченная «патроном» его жена. Однако путь ей без объяснений преградил церковный служащий. Она ему принялась что-то резко выговаривать.

Ельцин с Собчаком устроились в кабинете директора музея, находящемся как раз за алтарем, и стали поджидать заканчивающего богослужение Патриарха. Вокруг лежали рясы уже начавших переодевание монахов.

По окончании богослужения намечалась трапеза в большом ресторанном зале гостиницы «Прибалтийская». Поэтому, почувствовав неладное, я отправился вновь под своды разыскивать жену «патрона». Она стояла с красными пятнами на лице, притулясь к неубранным строительным лесам в дальнем углу собора. Завидев меня, тут же громко поведала, что собой представляет каждый из нас в отдельности и скопом, а также само богослужение в целом.

Я, не перебивая, дал ей выговориться, а затем спокойно объяснил, что, согласно правилам и церковному этикету, женщинам за алтарем находиться нельзя, а потому обижаться не следует. Исключений, насколько мне известно, не делается, ибо со своим уставом в чужой монастырь не ходят. Убедившись, что это не чьи-то козни, она стала понемногу успокаиваться. Оставлять ее опять одну в таком состоянии было бы неправильно, пришлось рассказать ей еще несколько баек на теологические темы. В частности, походя разукрасить причину запрета нахождения в церкви женщин с непокрытой головой, пояснив, что распущенные волосы могут случайно вспыхнуть от открытого огня множества свечей, после чего храм, где произошло это возгорание, согласно церковным канонам, должен быть закрыт навсегда.

- Поэтому, - закончил я, - чем рисковать храмом, лучше прикрыть волосы платком.

Спустя время она эту байку в непринужденно-блистательной светской беседе, войдя в ученый раж дипломированного историка, пересказала за обедом британскому послу в СССР, «безбожнику» Родерику Брейтвейну, который, неплохо говоря по-русски, восхитился ее всесторонней образованностью и попросил свою помощницу все записать на память.

В кабинете директора музея Ельцин, приняв приглашение участвовать в трапезе, беседовал с Патриархом о церковных и мирских делах, а Собчак давал интервью. Когда все вновь вышли под своды храма, жена встретила «патрона» уже улыбаясь, с обвязанной газовым шарфиком головой.

Прием в гостинице «Прибалтийская» прошел довольно быстро. Приглашенных было очень много.

Обед в ресторане «Петровский» гостиницы «Ленинград» (зал для посетителей).

Слева направо: жена Собчака, посол Англии в СССР Р.Брейтвейн, А.Собчак, жена посла, помощник В.Павлов. Жена Собчака рассказывает послу о правилах, которых должны придерживаться женщины при посещении православных церквей (посол и его жена свободно говорят по-русски).

За центральным столом-президиумом восседал Святейший Патриарх Московский и Всея Руси Алексий II, по правую руку от которого было место для Ельцина, а по левую - Гидаспова, последнего первого секретаря Ленинградского обкома КПСС. Что и говорить, сочетание, которое больше уже не суждено увидеть. Возможно, именно этим данный прием может вписаться в скрижали Истории.

Провожая Ельцина, Собчак впервые за день улыбнулся и «честно» ему признался, что попал под его обаяние. Можно было с облегчением вздохнуть: перелицовка и на этот раз прошла, как говорят в армии, без замечаний.

После этого самого первого знакомства с православным обрядом Собчак уже старался не пропускать крупных духовных праздников, особенно с участием Патриарха.

Правда, не вникая, как обычно, в суть и оставаясь человеком глубоко неверующим, «патрон» мог отважно и без разбору принародно облобызать разом предложенные символы разных религий, как и любую другую подвернувшуюся церковную утварь.

Позже, вовсе не желая сознательно рушить сложившееся равновесие международных религиозных отношений, а просто не понимая, о чем идет речь, Собчак много сил отдал становлению в Ленинграде Русской Зарубежной Церкви и американской религиозной секты «Свидетели Иеговы», которая считает Православную Церковь сатанинской, а наших священников слугами дьявола.

Я убежден: не было у него тогда никакого злого умысла, направленного на духовное разложение городской паствы и создание противоборствующих религиозных очагов, как, надо полагать, мог заподозрить Святейший Синод. На самом же деле это явилось еще одним доказательством его полной безграмотности и своекорыстности. Ведь не понимая глубинных причин невозможно предугадать внешние и дальнейшие последствия.

Из свежих примеров обыкновенного шалопайства можно привести незначительный факт приглашения посетить наш город Великому князю В. К. Романову, в письме к которому в Париж Собчак назвал его Императорским Величеством.

Достаточно стереть архивную пыль с любого толкового словаря, чтобы выяснить: так обращаются только к коронованным, царствующим особам.

Конечно, можно было отнестись к эпистолярной придворной этике, как и к самому Великому Князю, по-балаганному, но ведь этого не знал старик Романов, который подобную бездумную ошибку мог принять за предложение Собчака занять Российский престол, т.е. за коронацию без его согласия. Монархическим волнением могли сильно укоротить жизнь деда. В общем, очередной конфуз. Это, как и многое другое, лишний раз убеждает, что не меняются со временем к лучшему давно созревшие.

Кстати, Ельцин в аналогичном послании титул парижского наследника Российского престола не попутал.

На празднование юбилейной даты канонизированного князя А. Невского, прах которого покоится в лавре, Собчак попал почти случайно, буквально свернув от спланированного им заранее маршрута, поэтому у Свято-Троицкого собора Александро-Невской лавры нас никто не встретил. Поплутав среди растянутых для ограждения веревок, я нашел одного из церковных организаторов, в миру Ивана Судесу, который провел «патрона» на площадь перед лаврой, где на специально подготовленном большом помосте уже священнодействовал Патриарх Московский и Всея Руси Алексий II со своей свитой.

Внезапно заморосил дождь, и резко похолодало, но Собчак, с лиловым носом и в белом пиджаке с алым значком союзного депутата на груди, отстоял по левую руку от Святейшего Патриарха все положенное время. Затем богослужение было продолжено в соборе, а согревание в трапезной палате храма, где после каждого тоста под мощное пение монахов «Долгие лета...» «патрон» перезнакомился почти со всей братией, среди которой был даже священник Русской Православной Церкви из Иерусалима. Ни Патриарх, ни Собчак практически ничего не пили, но компания за столами, несмотря на высокий ранг, была доброжелательной и шумной, что, как я заметил, очень импонировало «патрону».

Святейший Патриарх, не снимая величественного головного убора, царственно провел весь вечер, наблюдая окрест своими умными, покалывающими при встрече глазами. Провожая, он подарил Собчаку свой большой фотопортрет с дарственной надписью, а «патрон» ответным жестом вдруг преподнес для церковных нужд чужой дом, расположенный почти на территории Лавры и принадлежавший в ту пору Главленавтотрансу.

Выходя из трапезной палаты в подвальный коридор, Собчак столкнулся с одним из руководителей плановой комиссии городского Исполкома В. Радченко и очень тому удивился.

Валерия Радченко я знал много лет. Он неглуп, неутомим, хитер, необидчив и изворотлив, с хорошей общечеловеческой контактной базой. Имея довольно солидный возраст, смахивал на молодого, крепкого, игривого кабанчика, вовсе не похожего на богомольца, хотя и был почему-то знаком со многими служителями церкви.

Собчак в своей приемной, буквально впервые увидав Радченко, сразу в глаза с безжалостным сарказмом обозвал его жуликом, однако тот, вместо растерянности, улыбнулся плутоватой улыбкой сообщника и вежливо пояснил «патрону», что, мол, такие тоже нужны, ибо без воров ему в будущем не обойтись. Надо заметить, что со временем, по мере поступления к «патрону» доказательств его внезапного озарения, взгляд Собчака при встречах с Радченко становился все теплее.

Думаю, Радченко также одним из первых в Собчаке не ошибся.

Глава 9

Стоило раскрыться дверям лифта, как мимо с душераздирающим воплем в разные стороны метнулись два черных кота. Ландсбергис вздрогнул и остановился с уже занесенной к выходу ногой. Жена припала к его руке, а двое сопровождавших представителей зубодробильной профессии вытянулись лицом. Невзирая на суеверную преграду, воздвигнутую безответственными котами, Собчак первым смело ступил в вестибюль ресторана «Петровский» под крышей гостиницы «Ленинград», где мною был заказан обед.

Глава Литвы прибыл на какой-то очередной слет разрушителей панциря советской системы, проводимый в нашем городе, и «патрон», томимый авторским честолюбием, как один из организаторов этого шабаша, решил по-приятельски отобедать с прибалтийским «демократом».

В то самое время в Литве еще только шел шум диких споров о форме суверенитета, разжигаемый воинственно-националистической пропагандой «Саюдиса». На политическом небосклоне восходила черная звезда Ландсбергиса, уже прошедшего «славный» и бурный путь от копошения в искусстве (если мне не изменяет память, он был ученым искусствоведом) до главы этого еще не отделившегося от СССР, но очень враждебно настроенного «государства».

Пока они рассаживались за столом у окна с захватывающим дух видом на серебрящийся внизу разлив Невы, я не без интереса разглядывал человека, чье имя успело обрасти легендами. Он являл собой социально проверенный продукт новой формации и держался со значением наездника, оседлавшего козла, просидев весь обед с прямой спиной и немигающим за стеклами очков болезненно утомленным взором. Был хмур, вял, как примороженная трава, наполнив матовое выражение лица античеловеческой волей. С безжалостной сухостью акцентно-суконного чужого языка он рассказал «патрону», как в Литве все сокрушает на своем пути, тем самым демонстрируя миру готовность к делам более серьезным.

Говоря такое, Ландсбергис все время подчеркивал независимость своего аристократического духа. По мнению этого «искусствоведа» выходило, что «демократия» и «рынок» должны характеризоваться, прежде всего, топками крематориев, открытыми для всех.

О безусловности брутального распада СССР он говорил с великодушием палача, но расплывчато, при этом сильно задымливая общеизвестные исторические истины.

Предлагаемая им модель построения будущего своей республики напоминала унылое, не ассимилируемое другими нациями размножение. Собчак, жуя, поддакивал.

В итоге эти два ярких «гуманиста» в застольном разговоре сошлись на том, что путь в «демократию» пролегает через укрепление тюрем и создание самых «справедливых» судов для своих врагов, наподобие недоброй памяти «троек» ОСО.

Как я понял, их обоих чрезвычайно заботило собственное выживание. Мне представляется, что Ландсбергис, как и Собчак, очень сильно ненавидел нашу страну. Это их делало единомышленниками, соратниками и сподвижниками.

После обеда, сверив политический курс с Собчаком, «демократ» нового типа вместе с охраной и женой вновь отбыл в президиум слета разрушителей, а мы с «патроном» поехали в Мариинский дворец.

Отсутствие памяти на злое - самое слабое место русских.

Около Кировского моста творилось что-то невообразимое. Возбужденные многодневным отсутствием бензина на АЗС, расположенной напротив входа в Петропавловскую крепость, и еще не привыкшие к подобному водители машин забаррикадировали своей автособственностью пересечение сразу трех оживленных улиц кряду.

Вместе с пассажирами столпившегося со всех направлений общественного транспорта они устроили форменный митинг, полагаю, небывалый по численности после исторического выступления Ленина с балкончика особняка балерины Кшесинской, находящегося вблизи.

«Патрон», не разобравшись, тут же взлетел на какой-то подвернувшийся помост и стал угрожать, что оштрафует на 20000 рублей кaждoгo (тогда еще огромные деньги), если они немедленно не разъедутся.

Обстановка после пламенно-коммерческой угрозы Собчака стала резко накаляться. Было очевидно, что два сержанта милиции, оказавшиеся рядом, в случае перехода от диспута к потасовке положение не спасут, поэтому пришлось принять все меры, чтобы уберечь «патрона» от реального оплевывания.

Уже отъехав на значительное расстояние, я заметил вслух, что, вероятно, не нужно было публично сулить кару, не предусмотренную законом. Собчак зло глянул на меня и образным языком старорежимного лагерного сапожника высказал доселе не слышанное мною, свое сугубо личное отношение к законодательству вообще и к законам в частности.

Спустя несколько дней свою нереальную угрозу с диким штрафом он повторил по телевидению.

В приемной опять, как на вокзале, толкались энтузиасты разных антикварных дел, всякие махинаторы с куртуазными манерами и еще невесть кто. При появлении «патрона» к нему кинулись двое стройных прыщавых юношей и человек, отдаленно напоминавший женщину.

Сотрясая пачкой каких-то бумаг, они, мешая ему пройти, стали настойчиво уговаривать немедленно подписать воззвание об отмене статьи уголовного кодекса, карающей за мужеложство.

Это были члены организованного ими же клуба сексуальных меньшинств имени композитора Чайковского, постоянно прорывавшиеся в последние дни к Собчаку. Их настырность в достижении цели была столь активна, будто они хотели заполучить «патрона» в свои пассивные ряды.

Преодолев заслон активистов сексуального пока еще меньшинства, Собчак юркнул за дверь кабинета, а на нас с Павловым навалился непомерно толстый, коротконогий, одинаковый в ширину и в высоту, в расписной рубахе с открытым воротом гражданин, начисто лишенный шеи. Он назвался совершенно не похожей на его облик фамилией и, злобясь почему-то на Павлова, громко сообщил, что, будучи представителем «очень крупного бельгийского капитала», уже несколько дней вынужден терять время тут в приемной, пытаясь пробиться к Собчаку. Бизнесмен говорил по-русски, но с наигранным акцентом, отдавливая животом Павлова от двери кабинета и требуя передать «патрону», что, если тот и сегодня его не примет, то это будет не обычным просчетом, а «политической ошибкой» Собчака.

Поглядывая со стороны на разбушевавшегося делегата «бельгийского капитала», моя моторная память с трудом выдавила схожий повадками, тоном и обликом экземпляр многолетней давности, при наложении которого на карикатурно-толстого бизнесмена всплыла в мозгу его «девичья» фамилия - Гофман. Чтобы не ошибиться, я еще раз обошел булькающего неприязнью очередного «спасителя» России и, смело взяв кандидата в «благодетели» за рукав широченного пиджака, отвел к окну.

Да, это был Иосиф Гофман, а фамилия, которой он в настоящий момент пользовался, носила чисто бутафорскую функцию. Много лет назад, учась в институте, я иногда подрабатывал в такси либо на грузовиках развозил ночами хлеб по булочным. А Гофман, молодой и энергичный сын музыканта из знаменитого в ту пору оркестра Эдди Рознера, возглавлял шулерскую «тройку нападения» в беспроигрышной для Оси карточной игре типа «секи».

Днями и ночами он со своей бригадой «катал» ловил «лохов» мотаясь по аэропорту, и поэтому многие таксисты его хорошо знали, ибо «коммерческий» успех гофмановской «творческой» команды напрямую связывался с первоначальным предложением подбросить без очереди до города на такси приглянувшегося им клиента, обычно прилетевшего в отпуск с крайнего Севера. А уже затем по дороге при помощи «безобидных» картишек «сравнительно честно» отнять у трудяги припасенные им для отдыха деньги.

После этого карточно-катального блуда Ося вместе с семьей эмигрировал на историческую родину, и след его растаял в миру. Намучившись и перебрав за годы своих скитаний все мыслимые и немыслимые способы заработать на жизнь (карточная «олимпиада» в такси на Западе не проходила), Гофман с первыми всполохами «демократии» рванулся на наше экономическое пепелище и сразу сильно преуспел.

Преподнеся в дар знакомому высокопоставленному взяточнику недорогой видеомагнитофон, Ося за такой плевый презент умудрился с его помощью продать какому-то заводу на Урале комплект деревообрабатывающего оборудования, получив 12 миллионов долларов, хотя в Бельгии этот комплектик стоил лишь 9 миллионов.

Вот на эту разницу Ося и причислял себя к «представителям крупного бельгийского капитала». Будучи уверен в успешном повторении уральского варианта с «патроном», натуру которого он достаточно пристально изучил по телевидению, Гофман с букетом «захватывающих» предложений явился к Собчаку на прием и, в связи с трудностью пробиться, сильно негодовал.

Ося так увлекся воспоминаниями, что его покрытый бисером пота лоб превратился в безопасный плацдарм для деятельности сразу нескольких мух.

В честности «патрона» я тогда еще не сомневался, поэтому Гофман ушел из приемной, к удивлению Павлова, тихо и даже без обиды на бюрократов. Больше его тут никто не видел. Правда, недавно я случайно узнал, что после моего увольнения ему все же удалось встретиться с Собчаком, и сейчас Осины дела в городе обширны и благополучны. «Неисповедимы пути твои, Господи!»

Было время, когда Собчак не очень проникновенно интересовался предпринимательством и бизнесменами, но я помню его оживление при просмотре документов одного совместного предприятия (СП), тихо подкравшегося на опасно близкое расстояние к запасникам ленинградского Эрмитажа. Это СП с аналогичным Эрмитажу названием было создано ныне «выдающимся американским бизнесменом», а в прошлом грузчиком этого нашего всемирно известного музея.

Имея почти во всем схожую с Гофманом биографию, он до разгрома СССР вынужден был долгие годы прозябать в другой части света - Америке. Сразу вслед за первыми «победами» местных «демократов» их экс-земляк, аки гриф, увековеченный на многих художественных полотнах Зимнего дворца, прилетел сюда, влекомый, как и та мифологическая птица, пикантным запахом разложения страны и манящими воспоминаниями юного грузчика о сокровищах дворцовых подвалов.

СП «Эрмитаж», так широко теперь рекламируемое, было организовано на базе скромного музейного буфета для сотрудников с целью обеспечения их горячей и калорийной пищей, но с указанной невзначай в уставе неприметной строчкой о том, что это СП, в случае «крайней» необходимости, готово даже взять на себя многотрудные хлопоты по организации выставок и экспозиций эрмитажного имущества, т. е. народного достояния, повсюду в мире.

При этом обязательность возврата сокровищ и ответственность за них в документах СП, как бы случайно, оговорена не была. «Патрон» хоть какой, но все ж юрист, и поэтому, когда я ему показал копию устава СП, занесенную в приемную комиссией по культуре, он тут же сообразил в чем дело и даже вскрикнул от зависти к чужим возможностям выколупывать алмазы из старинных эфесов и сабельных ножен.

Как-то утром в приемную упругим шагом дорогих ботинок вошел гладко-лысый, упитанный человек в кризовом двубортном костюме со значком республиканского депутата на длинном, отвисшем под его тяжестью лацкане и пренебрежительно-вызывающим взором недобрых глаз. Это был Артем Тарасов, потрясший всех на заре кооператизации страны своими стотысячными партвзносами. Согласия на его арест безуспешно, но настырно добивался у республиканского парламента Горбачев. Быстро сориентировавшись в дверях, ни на кого не глядя, он направил свои стопы прямо в кабинет к «патрону». Дежурный помощник преградил вход и вежливо задал полагающиеся в этом случае вопросы. Тарасов глянул на него, как редко трезвый столовский повар из города Иваново на вдруг заговоривший по-немецки шипящий примус, и попытался рукой отодвинуть в сторону.

Презрев назначенных к приему толпящихся у дверей посетителей, Собчак более часа проговорил с желанным гостем. Тарасов, будучи хозяином фирмы «Исток», приехал предложить «патрону» «нефтяной бизнес». У Артема, как одного из создателей «Российского торгового дома», была на руках генеральная лицензия на все виды сырьевого экспорта.

Удивляться не следует, так как в учредителях этого хитрого «дома» были еще Минфин и МВЭС республики, а также глава АНТа Ряшинцев, известный по громкому скандалу с попыткой экспорта советских танков за границу. Такой лицензии Собчак долгое время безуспешно пытался добиться для Ленинграда в целом.

В наш город Тарасова занесло жгучее желание под видом отходов мазута и дизтоплива купить у Киришского нефтеперерабатывающего комбината качественный товар и судами Балтийского либо Северо-Западного речного пароходств доставить своему покупателю на Запад.

При этом московский делец 80% чистой прибыли готов был отдать Ленинграду, если, конечно, «патрон» поможет ему уговорить производителей дешево продать, а портовиков и транспортников незадорого отвезти товар в Европу.

Собчак, внимательно выслушав знаменитого афериста, необыкновенно оживился. Появилась, как ему показалось, потрясающая возможность личным примером эффектно продемонстрировать свою способность зарабатывать валюту.

- Вот видишь, - говорил он мне, - все только болтают, а Артем очень конкретный человек, толковый и знающий!

- Все, возможно, и так, только у меня вопрос, - сказал я. - Кто будет определять расходную часть этой сделки и продажную цену за границей, да еще с учетом того, что вместо отходов это будет сортовой товар?

- Как кто? - сбился Собчак, - Тарасов, я думаю.

- Вот то-то и оно. Следовательно, прибыль от этой сделки, вполне вероятно, станет равна нулю, а 80% от нуля будут стоить все ваши хлопоты по реализации артемовских «маклей» во благо нашего города минус затраты на хорошее рекламное обеспечение.

Подобными операциями, Анатолий Александрович, имеет смысл заниматься только мошеннику, который с Тарасовым на Западе будет делить прибыль от разницы между официально объявленной здесь и фактической ценой продажи за границей, - закончил я.

Больше мы к этому делу не возвращались, но, как я слышал, афера состоялась, и цифра украденных 30 миллионов долларов надолго вошла в скандально-криминальную хронику газетных полос.

Балтийское морское пароходство - это, пожалуй, единственное предприятие в Ленинграде, дружба с руководством которого была нужна практически всем «отцам» города. Мало того, что пароходство наряду с «Интуристом» являлось основной валютной кузницей, дававшей возможность городу не только закупать, но и доставлять из-за границы все необходимое; оно было еще кладезем удовлетворения самых разнообразных личных, семейных нужд городского начальства, начиная от бесплатной доставки любых заказанных товаров до подарочно-бестаможенных круизов по всему белому свету.

Использовать эти, как всем казалось, безграничные возможности пароходства стремились многие, поэтому главный судовой начальник всегда был на виду у партийной и советской властей и во все времена, как правило, занимал пост председателя депутатской комиссии Ленсовета.

Какова же была досада главы пароходства в этот раз проиграть депутатские выборы в Верховный Совет СССР грузчику из подсобки валютного магазина Щелканову.

Если бы вновь потребовалось иллюстрировать сказку «О колобке», то можно смело, в разухабистом варианте использовать внешние данные начальника пароходства Виктора Харченко.

Этот непревзойденный пропагандист идей процветания и кораблей, имея более полувека от роду, был глубоким пессимистом в душе, полным надежд и веры в прогресс только на словах. Однако это ему вовсе не мешало даже в клетке с тиграми рассчитывать на успех. В нем было много крестьянского ума, мудрости, лисьей хитрости наряду с простодушием, а также гордыни и гонора вместе с простосердечием. Он часто прикидывался то филаретом (другом добродетели), то филоматом (покровителем науки), но чаще вел себя как обыкновенный человек, что совершенно не гармонировало с его высокой должностью, тем самым вызывало искреннее уважение большинства окружающих.

Пароходство, с учетом заграничных благ работающих, было миром всегда рабски согнутых спин и торжествующего чинопочитания. Вот почему, проиграв выборы грузчику, Харченко был уязвлен и подавлен необыкновенно. Так и не сумел равнодушием омыть лицо и вынуть из общественного мнения политическое жало своего унизительного поражения.

При одном лишь воспоминании о победившем подсобнике из магазина у него всегда подрагивали губы. Харченко успокоился только со временем, когда все нардепы стали не нарочито крайне непопулярны. Но первое время у морехода был вид человека, подорвавшегося на легкой пехотной мине... Харченко резко полинял, вмиг облетели все его ритуальные перья. Опрометчиво называя врагами всех, кто победил советскую власть, он считал, что для них самое гуманное - расстрел.

Спору нет, организатор и хозяйственник Харченко не стандартный. Видя далеко вперед, он, однако, как оказалось, не совсем вовремя затеял создание у себя «независимого пароходства», что не могло понравиться министру морского флота СССР Вольмеру, который тут же, с учетом падающей популярности самого начальника пароходства и попросту никакой значимости новой городской власти, прислал Харченко «теплую», лаконичную телеграмму об увольнении.

Прежние времена теснейшего приятельства с сильными мира сего быстро проседали и исчезали, как жухлый мартовский снег. Настроения в обществе менялись. Многие друзья проворно перекинулись в стан врагов. В Совмине СССР, как и на море, систематически возникали приливы и отливы, а Харченко, несмотря на богатейший опыт, никак не мог изловить волну. Он нашел меня, когда веник прошлых своих деловых связей был им уже изломан по прутику, а возрастающая неприязнь внутри пароходства становилась невыносимой. Положение обострялось и усугублялось намеренно.

Мы долго проговорили в комнате, как тогда называли, «отдыха», пристроенной к его кабинету, где над пучками вымпелов и флажков разных стран висел стенд с фотографиями всех, возглавлявших Балтийское морское пароходство с самой революции. Под многими портретами, включая родственника Троцкого, рядом с фамилией было написано «репрессирован». Я не удержался и своей шкодливой рукой чиркнул карандашом под пустой стендовой рамочкой, явно приготовленной для фотографии самого Харченко, - «расстрелян». Он неожиданно очень обиделся, шутку явно не приняв, но вида не подал.

На следующий день я Собчаку рассказал все, что знал о достоинствах Харченко и прелестях пароходства, напирая на обоюдно непримиримую вражду Харченко со Щелкановым. Это, похоже, особенно сильно воодушевило «патрона», и он, испытывая непомерный административный зуд, тут же спросил, как можно спасти бравого мореплавателя. Я молча набрал по ВЧ приготовленный заранее номер телефона министра Вольмера и протянул Собчаку трубку.

Разговор между ними был краток и поразил меня своей непросчитанной эффективностью. «Патрон» довольно дерзко выразил министру СССР протест по поводу разгона ленинградских кадров без его, Собчака, согласия и сказал, что в случае повторения устроит самому Вольмеру скандальное «шоу» на Верховном Совете. Вольмер выслушал и вдруг без всяких возражений обещал Харченко больше не трогать.

Признательность Харченко «патрону» была безгранична. Из благодарности он первое время готов был задушить Собчака в могучих объятиях морехода. Победив с помощью «патрона» своего министра в такое смутное, но воистину золотое время захапывания народного добра, Харченко враз огрознел к своим врагам.

Собчак же, для которого широчайший спектр манящих соблазнов, таящихся в недрах пароходства, был, вне всяких сомнений, радостной новацией, вскоре использовал на свою потребу весь их разнообразный лот: от круизов, морских прогулок и частного прибыльного бизнеса до бесплатных, обильно сервированных хрусталем и серебром судовых ресторанных обедов вместе с валютным потрошением палубных игровых автоматов.

Что же до естественной каждому честному человеку совестливой брезгливости, то натурам, подобным Собчаку, это вообще несвойственно.

Теперь «патрону», так же как и Харченко, есть чем заниматься на Западе, кроме отдыха во время их частных поездок.

Я уверен, что если так дело пойдет дальше, то уже в самом недалеком будущем в лице Харченко мир получит нового, но уже «российского» крупного частного судовладельца. За его плечами прелюбопытнейшая жизнь, достойная самого тщательного изучения криминалистами. Можно не сомневаться - там есть, что искать. Этот мореход - еще один персонаж будущей серии моих очерков о «выдающихся» героях «перестройки».

Глава 10

Практически с первых же дней работы из-за несвойственной и абсолютно чуждой «патрону» сферы новой деятельности его неудержимо влекло куда-нибудь съездить, хотя бы безмолвно попредставительствовать. Вначале он постоянно мотался в Москву с имитацией каких-то дел, хотя вершить там было совершенно нечего, тем более на фоне сгущающегося от бездеятельности и развала положения в Ленинграде. Роль гоголевского Хлестакова плюс вынужденные контакты с противными ему депутатами и рвущимися на прием отвратительными ходоками, а также ежедневная нужда разбирать конкретные городские проблемы при полном отсутствии необходимых знаний и кругозора - все это вместе взятое сильно тяготило, утомляло и раздражало Собчака. Поэтому он использовал малейшую оказию покинуть рабочее место и опостылевший город хотя бы на пару дней, чтобы преспокойно заняться своими делишками.

Сперва это удавалось с трудом. «Патрон» пока еще побаивался общественного мнения, правда не очень опасался потерять чин с должностью, от которого не успел ухватить никаких дивидендов. Однако со временем, укрепившись и разбогатев, вообще перестал с кем-либо считаться и, обзаведясь необходимой паутиной связей на Западе, большую часть года стал проводить за границей, перенеся туда весь свой предпринимательский пыл.

Остается только гадать, почему его загранвояжи до сего дня не нарвутся на элементарный, пусть даже журналистский анализ, сопоставивший количество, продолжительность и стоимость этих турне с их пользой для города. Если же само понятие «польза» применительно к этим поездкам не будет учитывать его публичные заявления о «налаживании, расширении и углублении» якобы наметившихся за границей контактов, то результат, бесспорно, получится удручающий.

В этом без всякого анализа нетрудно убедиться, видя крайнее обнищание большинства ленинградцев за время его невероятного обогащения. И порукой тому не какой-то особый, предпринимательский дар Собчака как бизнесмена.

Нет! Его личному материальному успеху способствовали, прежде всего, обстоятельства и сама должность, а также, разумеется, отсутствие совести и элементарного понятия о чести.

Так, например, вряд ли кто-либо догадывался, что американская корпорация «Проктер энд Гэмбл», создавшая у нас СП с собчаковским университетом (не ловко ли, а?) и много месяцев подряд через все СМИ настырно рекомендовавшая горожанам помыть волосы шампунем и кондиционером из одного флакона, на самом деле, является деловым партнером Собчака, со всеми вытекающими отсюда коммерческими интересами и долей дохода от продажи в Ленинграде за прямо-таки бешеную цену огромной партии своего жидкого мыла, которым в Юго-Восточной Азии спасают животных от блох. Будучи в Америке, я по поручению «патрона» посетил штаб-квартиру этой корпорации и был немало удивлен полученным сведениям их совместного с Собчаком процветания.

Впоследствии Собчак организует в Ленинграде нечто, похожее на постоянно действующую выставку товара, импортируемого «Проктер энд Гэмбл». Под это вернисажное подворье «патрон» приспособит помещение парикмахерского салона, что над рестораном «Волхов» на Литейном проспекте, куда он сам частенько наведывался для обработки своих ногтей на руках и ногах. Этим меня, не привыкшего к полному мужскому педикюру, «патрон» крайне удивлял. Чем черт не шутит! Может быть, такая изысканная манерность вообще свойственна людям, выросшим на тихом полустанке под Ташкентом. Иначе откуда взяться столь странной для мужика тяге к подстриганию чужими руками ногтей на собственных ногах? Может, ветер «демократических» перемен укачал его до умопомрачения?

Объективности ради стоит заметить: кроме Собчака в бизнес ударились многие представители университетской профессуры, причем разной профессиональной ориентации. Среди них были по-настоящему выдающиеся в этом смысле личности. Не берусь судить, какие именно условия и питательная среда позволили вырастить и воспитать в нашем Университете «замечательную» плеяду ученых с четко выпирающими жульническими способностями.

Большинство из них раньше в своих публичных выступлениях с жаром искреннего гражданского негодования уличали и клеймили позором наличие сходных качеств у представителей партгосноменклатуры. После же снятия гнета совести советской власти эти же самые ученые деятели, подобно «патрону», прытко развернули свой действительно настоящий, но задавленный коммунистами, а потому дремавший талант.

Деятельность одного из них, как говорят, потомственного мыслителя (папа тоже был профессором), может служить образцом ортодоксального, безответственно-дерзкого мошенни-чества. Он на самом старте перехода страны к «рынку» провернул гениальную по простоте и исполнению многомиллионную аферу с банковским кредитом. Этот профессор умудрился «надуть» эстонских банкиров, недальновидно причисливших себя почти к европейцам и поэтому высокомерно презревших способности «недоразвитого азиата».

Ошибка стоила им нескольких миллионов, но уже не рублей, а долларов, благонадежно осевших за границей на корреспондентском счету нашего скромного университетского наставника студенческой молодежи. Эту акцию возмездия невостребованный социализмом задрипанный интеллектуал-индивидуалист совершил через махонький кооперативчик, зарегистрированный им в стенах бывших петровских коллегий нынешнего Ленгосуниверситета.

Прибалты попросили Собчака защитить от академического грабителя эстонский банк в тогда еще едином государстве. «Патрон», разобравшись, был в легком шоке от удачливости «университетского коллеги».

После чего в приступе завистливой мимикрии с трудом подавил сознание своего бесспорного, как он считал, превосходства над всеми учеными вообще и быстро приблизил мошенника к себе, назначив на должность с обязанностью консультировать и правом поденно грабить, но уже в государственном масштабе.

Вскоре по внешнеэкономическим делам мне предстояла поездка в Нью-Йорк. Среди прочего, нужно было посетить штаб-квартиру Мирового Торгового Центра, который тогда возглавлял мистер Тацолли. Этот Центр объединял примерно 230 крупнейших городов, расположенных в разных частях света, и имел общий банк коммерческих и иных данных по всем показателям, определяющим состояние рынка. Вхождение Ленинграда во всемирную единую компьютерную информационную сеть было крайне необходимо, если мы захотим всерьез и на равных заниматься самостоятельно внешней торговлей.

После чего дурить городскую власть всяким гофманам будет практически невозможно, ибо, к примеру, мировые закупочные цены на какой-либо требуемый городу товар высвечивались бы на экране ленинградского монитора уже через несколько секунд. И это не единственное преимущество и возможности городов, объединенных Мировым Торговым Центром. В мою же задачу входило выяснить условия регистрации нашего мегаполиса.

Мистер Тацолли принял меня в своем рабочем кабинете под крышей огромного небоскреба Нью-Йорк-сити и, неотрывно следя за тонкой дымной струйкой, кружившейся над предложенной мне чашечкой кофе, бесстрастно сообщил, что лицензия в Ленинграде уже давно оформлена на имя очень понравившегося ему господина Шлепкова, к тому же профессора.

Произнеся это, мистер Тацолли резко оторвался от созерцания кофейного Везувия и вопросительно уставился на меня через толстенные стекла очков довольно тяжелым, немигающим взглядом. При этом он блаженно улыбался. Мое искреннее изумление было настолько сильным, что потребовалось значительное усилие, прежде чем продолжить разговор. Лихорадочно соображая, пришлось, скрадывая время, безотрывно пить обычно не употребляемый мною, к тому же несладкий, кофе.

Чтобы не удивить уже самого мистера Тацолли, мне, как представителю официального Ленинграда, спешно требовалось найти объяснение столь странного незнания сообщенного мне факта. Сам поиск объяснения явно смахивал на возникшие трудности при братании незнакомых «детей лейтенанта Шмидта», описанные Ильфом и Петровым, поэтому пришлось вкрадчиво наплести главе Центра, что мне это, якобы, достаточно хорошо известно, но наше руководство хотело бы теперь зарегистрировать вторую лицензию, уже на имя самого городского Совета.

Мистер Тацолли, смыв с лица улыбку блаженного, вежливо сообщил мне, что дважды лицензия в одном и том же городе зарегистрирована быть не может. Его всемирно известной и уважаемой организации совершенно безразлично, на кого оформлена единственно возможная лицензия - на частное или юридическое лицо.

Проинформировав, он резко поднялся из глубокого кожаного кресла, которое облегченно вздохнуло. Затем, машинально проведя рукой вдоль застегнутых пуговиц пиджака и брюк, дал мне понять, что его, к сожалению, уже где-то ждут. Пришлось откланяться и убраться вон.

Минут двадцать я слонялся в нижнем огромном холле этого небоскреба и пытался вникать в смысл каких-то вывесок, пока не заметил выходившего из лифта на улицу «гостеприимного» Тацолли. Удостоверившись, что он уехал, я вновь поднялся к нему в офис, где уже знакомой секретарше посокрушался о поспешном отъезде ее шефа, не дождавшегося моего возвращения. Затем, подарив сувенир из России, попросил, разумеется, для экономии времени шефа, показать регистрационный материал моего родного города.

То ли матрешка ей понравилась, то ли сама моя просьба показалась секретарше естественно-безобидной, в общем, она, не переставая улыбаться, быстро нашла тоненькую аккуратную папочку с надписью «Ленинград», которую я не только смог внимательно просмотреть, но и сделал ксерокопии нужных мне документов. В этой папке было много любопытного. Расстались мы с секретаршей очень довольные друг другом.

Из скопированных документов следовало, что скромно оплачиваемый профессор Шлепков из ленинградского Политехнического института им. Калинина всего за каких-то жалких 90 тысяч долларов оформил на свое собственное имя лицензию о регистрации в нашем городе филиала Международного Торгового Центра. Среди прочих документов имелось ходатайство на бланке ленинградского городского Совета народных депутатов с просьбой к мистеру Тацолли оформить эту регистрацию на частное лицо. Это ходатайство было подписано тогда уже не работавшим заместителем бывшего председателя Исполкома. А 90 тысяч долларов за Шлепкова, как явствовало из копии банковского поручения, внесла некая немецкая фирма, зарегистрированная в городе Эссене, ФРГ.

Мне в свое время довелось недолго жить в этом западногерманском городе, столице Круппа. Там у меня остались приятели. Однако впоследствии на мою телефонную просьбу найти эту фирму они помочь так и не смогли.

Возвратившись домой, в отчете о командировке я подробно описал Собчаку портрет первого городского «монополиста», получившего «эксклюзивное» право на источник нужной Ленинграду всемирной коммерческой информации.

Без ее знания любому проходимцу предоставлялась широчайшая возможность обворовывать жителей буквально при каждой закупке товаров и продовольствия за границей .

Причем независимо от того, кто ее оплачивал. «Патрон» долго не мог понять механизма грабежа, а когда дошло, тут же распорядился найти и пригласить «профессора-монополиста».

Прибывший через несколько дней ученый-"политехник" довольно равнодушно выслушал грозное требование «патрона» отдать свою лицензию городу и, вместо этого, тихим голосом профессионального картежника предложил интересующий Собчака документ выкупить «всего» за один миллион долларов(!). «Патрон» как-то даже опешил. В таком состоянии он выпроводил «информационного монополиста», сообщив мне, что «подобные типы среди ученых не редкость».

Я не выказал Собчаку никакой реакции. К тому времени я уже неплохо представлял себе, с кем имею дело.

На этом эпизоде я остановился так подробно, дабы показать: в ряду ленинградских профессоров, получавших доходы, так сказать, не облагаемые налогом, Собчак был далеко не одинок, и тем более не самый выдающийся. С остальными он разнится лишь суммой банковского счета.

Ведь «патрон» приторговывал, как правило, возможностями своего кресла. Общеизвестно: большого ума не надо, чтобы за личное вознаграждение и самые что ни на есть вульгарные взятки предоставлять иностранцам и прочей публике невидимые для непосвященных режимы наибольшего благоприятствования, порой вместе с продажей по дешевке городской недвижимости.

На путь коррупции с ее замысловатым каучуковым определением Собчак вступил задолго до избрания его депутатом. Но пусть об этом напишут воспоминания его коллеги по университету, «ученики» и взяткодатели, если, конечно, найдутся среди них смелые.

Справедливости ради нужно напомнить: первым, публично сказавшим о Собчаке правду, был адмирал Томко, предупредивший всех, что под благопристойной маской университетского ученого-юриста скрывается мелочная душонка обыкновенного жулика.

Собчак с помощью своего давнего подручного адвоката Шмидта (не сын лейтенанта) тут же бросился судиться с ясновидящим и, естественно, победил, так как смелый адмирал, обладая уникальной проницательностью, тогда еще не располагал практически никакой фактурой. И к тому же ошибся, ибо Собчак не «обыкновенный» жулик, а «выдающийся», как считают сегодня многие горожане.

Кстати, «патрон» с трудом и большими потерями личного времени выиграл этот «судебный процесс века». Потом он сильно сокрушался относительно неповоротливости и неуправляемости судей и шутя дал мне слово, что как только возьмет в свои руки власть по-настоящему, то первых, кого «патрон» сделает «карманными», лишив даже права совещательного голоса - это суд и прокуратуру, дабы впредь, как он выразился, «не теряя ни минуты, уничтожать всяких там томко прямо в зародыше».

Предполагаю, что впоследствии с судом и прокуратурой он свое слово сдержит. Хотя до ухода на пенсию городского прокурора Д. Веревкина ему эта затея не очень удавалась. Но люди есть люди, и понять их можно - остаться без работы в это жуткое своим обнищанием время, да еще имея, скажем, семью, охотники вряд ли найдутся. Поэтому речь о правосудии среди большинства служителей Фемиды и не идет, - выжить бы.

Правда, если теперь очередной прозревший публично наречет Собчака вором, то «патрону» трудно будет с ним судиться. Иначе придется принародно объяснять совершенно необъяснимое. Например, как и, главное, почем Собчак отдал французскому банку «Креди Лионэ» за пустяковую для городской казны, почти призрачную цену огромный, роскошный дом на Невском проспекте под номером 12 (о «дружбе» «патрона» с этим банком речь пойдет дальше).

Подозрения в коррупции сразу перерастут в уверенность, если станет известно, что задняя стена этого дома почти на всем своем протяжении примыкает к оперативным помещениям штаба Ленинградского военного округа. Подобное соседство с иностранной компанией исключено в любой стране мира. Знал это и Собчак. Как знал и то, что, набрав в рот воды, стыдливо отвернется от этого факта приобретенная им оптом «независимая» пресса и даже не пикнет бывшая государственной служба безопасности.

Вот поэтому он смог спокойно презреть жизненно-важные интересы нашей несчастной страны. Ибо защита интересов России для него - ничто, по сравнению с внутренним состоянием уже пожилого человека, проходившего всю жизнь в стоптанных ботинках и единственном, блестящем на сгибах, костюме, а теперь нежно баюкающим своим натруженным взором нарастающий цифровой ряд учетной карточки в надежном заграничном банке.

За неуклонным ростом своего лицевого банковского счета Собчаку грезится обеспеченная, а поэтому беспечная старость; великолепная вилла на берегу океана в Калифорнии, может, и не одна; бесконечный, до самой смерти комфортабельный отдых с роскошными платными барышнями любой «рыночной стоимости»; и, разумеется, счастливые дочки, а также реализация всех неисполнимых в «совке» желаний. Не исключаю, что в такой острый момент от нахлынувшей радости за добытую «тяжким» трудом удовлетворенность жизнью глаза Собчака застилает благодать скупой мужской слезы.

Полагаю, именно этим объясняются столь частые заезды «патрона» в Швейцарию. Прессой же они, естественно, рассвечиваются как еще один яркий пример радения Собчака на благо поданных.

Глава 11

В самом начале нашей работы «патрон» выказал просьбу срочно помочь поменять входную дверь в его квартире, которую, действительно, можно было вышибить ударом ноги. Дверь я тут же заказал, но по причине нарастающей занятости забрать не смог, хотя Собчак неоднократно напоминал. Когда же ее привез сам столяр, то интерес к этой затее у «патрона» уже пропал. Оказалось, что к нему в гости незадолго до этого наведалась знакомая жены «маклерша» и, как он выразился, была изумлена жилищной непритязательностью главы города. Тут же предложила массу небескорыстных вариантов улучшения.

Собчак и перед встречей с «маклершей» заговаривал о смене своего жилья. Видимо, просто обкатывал на нас с Павловым роящиеся в его голове планы совмещения своекорыстных желаний с общественным мнением, которого он пока еще побаивался, успокаивая себя тем, что замена квартиры будет, в случае чего, выглядеть как обычный обмен, а это, мол, не возбраняется любой ленинградской семье.

Конечно, все прекрасно понимали: ни о каком «простом» обмене не могло быть и речи. Хотя у Собчака имелась довольно просторная трехкомнатная квартира, но с учетом малоудобного дома-"корабля", городской окраины и пока еще отсутствия собственных денег на доплату обмена в центр города, было абсолютно нереально обойтись без скандала при исследовании «доброхотами» будущего скользкого, нечистоплотного пути.

Не трудно предугадать: без жульничества и грязи воплотить в реальность грезы жены о шикарной квартире в районе царских дворцов не удастся. Поэтому «обычный обмен» мог в итоге стать крупным козырем в руках противников Собчака, чего, естественно, не хотелось. Однако устремление супруги в сторону центра города оказалось сильнее не только благоразумия, но даже боязни повредить политической карьере мужа, и «патрон» смело шагнул навстречу скандалу.

Когда я узнал, что он затеял вместе с «маклершей», то просто ахнул, но изменить ничего было уже нельзя. Переезд надвигался неумолимо. Собчак, кроме квартиры, ничем вообще не занимался и, ощущая мое негативное отношение, больше со мной не советовался.

В самом центре города, на пересечении Зимней канавки с рекой Мойкой, у Певческого моста и Дворцовой площади, напротив дома, где когда-то жил и помер Пушкин, «маклерша» выбрала большую коммунальную квартиру, какую тогда еще было несложно найти. В ней ютились три семьи, горевшие многолетним желанием получить отдельное жилье в любом районе города.

После осмотра женой «патрона» этой питерской коммуналки со свежим запахом вечно потеющих водопроводных труб, тут же решили пойти навстречу жертвам жилищного кризиса, что и было почти мгновенно организовано. Правда, с учетом имеющейся у Собчака только одной собственной квартиры, пришлось парочку других, в результате не очень сложной махинации, прихватить из городского жилого фонда за счет бесконечной очереди рождавшихся и умиравших поколений ленинградцев, обалдевших от беспросветных прелестей коммунального бытия. В общем, аферка была сама по себе неплоха, но только не для нового главы города, чистота «демократических» помыслов которого обещалась быть стерильной.

Нельзя сказать, что возможные неприятности Собчака в тот период не смущали, но решение жены было бесповоротным и более важным, чем все остальное. Она его моментально убедила презреть любую опасность, ибо что бы с ним ни стряслось, а «клок шерсти» в виде квартиры все равно семье останется. Ну что ж, аргументация была выдержана в духе «рыночных» отношений, которые сам «патрон» повсюду декларировал.

Когда уже почти все оформили, Собчак неожиданно натолкнулся на сопротивление строптивого депутата Ленсовета Кулагина, который, трудясь в жилищной комиссии, встал насмерть против махинации «патрона» с квартирами. Собчак очень возмутился и по горячке предложил было мне его «убрать»!

- Как? - опешил я.

«Искушенный политик», пристально взглянув, вдруг рассмеялся и шутя пояснил, что до тех пор, пока нет послушного его воле прокурора города, придется самим заниматься подобным делом.

- Каким? - не очень искренне продемонстрировал я свое непонимание. Собчак это почувствовал, поэтому начал издалека. Рассказал, что все люди не без греха, а уж такой, как Кулагин, связанный с распределением жилья, тем более... И враги у него есть...

Я все понял, обещал подумать, но вовсе не о том, о чем просил Собчак. В общем, задуматься, действительно, было о чем - высвечивались абсолютно новые грани личности «неистового парламентария», которые, к примеру, могли сильно исказить все его «свидетельства» трагедии, произошедшей в Тбилиси. Этих событий и правдивости доклада, представленного Собчаком комиссии, еще коснемся.

В конечном счете «патрон» моральные преграды преодолел, все квартирные «обмены», к искренней радости обитателей этой «вороньей слободки», совершил. После чего, переехав в бесплатную ведомственную гостиницу, затеял силами прихлебателей грандиозный околодворцовый ремонт «выменянного» жилья. Супруга Собчака постоянно теребила зависимых ремонтников неслыханными претензиями по качеству и недостаточному размаху дармовых строительных работ.

Проблема с престижным жильем была успешно решена. Теперь на повестку дня выдвигалось скорейшее приобретение роскошной дачи, машины и прочее, но денег пока еще не было.

Что касается Кулагина, то депутаты за проявленную им смелость и принципиальность выдвинули его начальником управления учета и распределения жилья. Это полностью ломало схему Собчака в дальнейшей раздаче квартир сообразно лишь собственному желанию. Поэтому, как только горожане почти единодушно избрали «патрона» мэром, первый подписанный им документ был приказ об увольнении Кулагина.

Много времени прошло, а ведь не забыл, каналья. Уволенный депутат Кулагин стал сражаться с «патроном» за справедливость в различных судах, но, думаю, бесполезно. К началу этого сражения Собчак уже успел окружить себя подручными типа Большакова, которого он еще при мне метил в городские прокуроры взамен выпихиваемого на пенсию Д.Веревкина.

Глава 12

С самых первых дней, особенно по дороге, в машине, когда мы ехали без водителя, Собчак частенько заводил разговоры о трудном материальном положении и своем сокровенном желании хоть где-то и как-то заработать, вспоминая при этом, что раньше, в бытность профессором, он сотрудничал с парой местных адвокатов, которые поставляли ему упитанных клиентов для всевозможных платных консультаций, как правило, по разделу имущества.

Я и так незаметно взял на себя все текущие и представительские расходы того периода, но советом ему помочь не мог. Одно время он сам на полном серьезе увлекся кем-то подсказанной, на мой взгляд, абсолютно бредовой идеей создания маленькой юридической конторы, зарегистрированной на подставных лиц, по оформлению продажи детей из наших детских домов иностранцам (!?).

Хотя спрос и цены на детей были захватывающе высоки, но от этого «грандиозного» планчика сильно и дурно попахивало, поэтому я даже не узнал, чем завершился тогда этот прожект. Однако позднее в газетах вычитал, что такая распродажа теперь проводится.

Мысль с целью заработка написать какую-нибудь развлекательную книжонку пришла в голову Павлову и была тут же подхвачена «патроном». Стали срочно подыскивать тему и того, кто бы мог за Собчака это сделать. Тот же Павлов предложил «патрону» наговорить на магнитофонную пленку свои впечатления о работе парламентской комиссии в Тбилиси, которая вместе с Собчаком расследовала известные трагические события. Эту пленку Павлов собирался затем отдать своему приятелю, одному известному московскому писателю, чтобы тот от имени Собчака состряпал споро расхожую книжку.

В связи с занятостью, я не очень внимательно отслеживал денежные изыскания Собчака. Помню, что по какой-то причине реализация идеи Павлова застопорилась. То ли московский литератор не захотел продать свое перо «патрону», то ли еще чего, но накал павловского предложения стал бледнеть. Поэтому Собчак вместе с женой сам организовал написание «всемирно известных» впоследствии воспоминаний «Хождение во власть», где автором-дублером выступил молодой, со смоляной, кучерявой бородкой, несостоявшийся пиит А.Чернов.

Не знаю, как насчет подлинности его фамилии, но было известно, что тогда он работал корреспондентом «Московских новостей». Найдя для своих мемуаров этого автора, «патрон» тут же сменил первоначально выбранную тему. Потому что с выводами собчаковской комиссии о событиях в Тбилиси не все складывалось чисто. Эти выводы по убедительности сильно смахивали на заключение комиссии Уоррена, признавшей Ли Харви Освальда убийцей-одиночкой американского президента.

В общем, Собчак по известным ему мотивам уклонился от популяризации этой темы в своей книге. Много времени спустя посетившие А. Невзорова грузинские чекисты рассказали и показали нам оперативную видеозапись, свидетельствовавшую о далеко не безупречном поведении самого Собчака в Тбилиси. Я не стану в этих записках раскрывать тайну очередного падения Собчака, на этот раз в Тбилиси. Это право теперь принадлежит истории, к тому же межгосударственных отношений.

Коммерческий успех книги «Хождение во власть» превзошел все ожидания «патрона». Он враз стал, впервые в жизни, состоятельным человеком. Разумеется, наибольшую прибыль принесла не реализация этого «шедевра» внутри нашей страны.

Дело в том, что рукописи таких субъектов испокон века использовали для покупки самих авторов. Важно было только найти покупателя. Забегая вперед, скажу: на Собчака покупатель нашелся сразу, и он, как товар, был вскоре приобретен.

Узнав, что его хотят купить иностранцы, Собчак враз побросал все дела и с женой умчался в Париж, прихватив с собой рукопись, укрытую во вместительном ридикюле от неясных тогда преград при случайном таможенном досмотре.

Вместе с ним отправился и автор текста книги А.Чернов, кровно заинтересованный в своей законной доле и поэтому решивший не отпускать далеко от себя жуликоватого партнера.

В Париже в первый выдавшийся вечер они встретились с одним из содержателей известной газеты «Русская мысль» А. Гинзбургом и постаревшим за годы эмиграции, сильно располневшим А. Синявским, происходившим, как и Гинзбург, из мутной волны первых диссидентов.

С 1955 года Андрей Донатович Синявский под псевдонимом Абрам Терц исправно поливал грязью нашу страну и плевался в народ. За это его совсем недавно реабилитировали и чуть было не наградили. Так вот, эти ребята, наиболее яркие и выдающиеся представители из плеяды злейших врагов СССР, без обиняков и пустой салонной болтовни, обожаемой женой «патрона», разъяснили Собчаку, «как родному», что издание его рукописи на Западе может принести автору максимальный доход до двух тысяч долларов.

Но если заинтересовать солидное издательство, а вместе с ним крупный капитал, намекнули они, то тогда рукописная макулатура Собчака может потянуть на два и более миллиона долларов.

Все зависит только от того, во сколько покупатели оценят самого автора, и будет ли он согласен исправно послужить своим новым хозяевам.

Собчак, расправив плечи, в бриллиантовом угаре возбужденно прошелся в тогда еще дешевых ботинках по краю ковра, как породистый, но пожилой конь, доставленный на аукционную площадку для последней в его жизни продажи. В мозгу Собчака ударами изношенного сердца, танцующего вприсядку, выстукивалась цифра в два миллиона долларов, которая без помощи калькулятора никак не переводилась на количество привычных «видиков», но, несомненно, в дальнейшей судьбе «патрона» решала все. Поэтому, выждав положенное время, Собчак, чтобы не продешевить лицом, сдержал восторженный стон и, опустив выдающие волнение глаза, с наигранным равнодушием изрек: «Согласен».

А. Чернов сидел молча и пил другую чашку кофе, думая свои черные думы. Полагаю, не стоит теперь читателю удивляться общей стене между французским банком «Креди Лионэ» и оперативным управлением штаба Ленинградского военного округа.

Окрыленный первоначальным потрясающим финансовым успехом, Собчак быстро сляпал новый совместный «шедевр» под названием «Ленинград - Санкт-Петербург», в котором бегло рассказал о своей беспощадной борьбе с теперь уже ненавистным ему социализмом и коммунистическими вождями, имена которых клялся выжечь с названия самого города, улиц и памяти всех жителей.

Изготовив срочным порядком эту рукопись, он вновь умчался в Париж, где уже не спеша, обстоятельно и не волнуясь, торговался до конца относительно собственной, вредоносной России, стоимости.

Подобная беспринципная идеологическая пакостность «патрона» потрясла даже видавшего виды, одного из самых славных представителей русской диаспоры в Париже, я бы сказал, нулевой эмигрантской волны. Он родился и вырос вне России и до недавнего времени никогда у нас не был, но, в отличие от Собчака, нашу страну всегда считал своей настоящей и единственной Родиной. Я с гордостью демонстрировал ему наш город, всю жизнь беспокоивший сны и до самой смерти воспеваемый его дедом. Мы заехали в Петропавловскую крепость, ворота которой разделяли двадцатый век с «осьмнадцатым». Он вышел из машины и, стоя на площади перед собором с задранной в темное звездное небо непокрытой головой, высказал мысль, которую я просто обязан тут выразить и взять в кавычки, ибо, несмотря на готовность своей кровью под ней подписаться, она была мне все же подарена другим - человеком, всю жизнь прожившим в Париже:

«Чтобы такую великую страну, как Россия, поставить на колени, нужно незаметно, но интенсивно прикормить гуманитарной либо любой иной помощью ее народ, тем самым постепенно отучив людей от свойственного им веками созидания.

Одновременно надо разрушить дотла все индустриальные источники, после чего Россия без этой самой помощи уже обойтись не сможет никогда.

Похоже, что ваш Собчак с этой задачей успешно справляется».

Часы на колокольне собора стали отбивать время. Глядя в его глаза, увлажненные болью и искренней обидой за нашу Родину, я почувствовал первый накат удушающей ненависти к «патрону».

Потом мы в машине забрались прямо на бастион, где когда-то монархисты повесили декабристов задолго до прихода к власти охаянных «демократами» коммунистов.

Граф, пройдясь по каменному карнизу над Невой, встал невдалеке спиной к выхваченному прожекторами из хмурой мглы северной ночи соборному шпилю и что-то шептал, возможно, молился.

Перед нами спал, положив голову на притушенные набережные, любимый город. Под стенами крепости плескалась тихо река, в которую, как известно, дважды войти нельзя...

Спустя некоторое время мне вновь посчастливилось встретиться с ним в одном из зарубежных аэропортов. Я издалека приметил высокую породистую фигуру графа. В ожидании отлета мы вспомнили его визит в Ленинград, и тут высокородный русский дворянин неожиданно досказал то, о чем, вероятно, из соображений такта, промолчал в памятную ночь на крепостном бастионе.

Хмуро улыбнувшись, граф сообщил мне, что если у нас люди так грустно отупели и не видят учиненный Собчаком грабеж и воровство, то тогда России и ее великому народу будет совсем непросто подняться с колен.

В конце первого месяца пребывания «патрона» в Ленсовете мне позвонил А. Невзоров и своим лукаво-интригующим тенорком сообщил, что у него есть по Собчаку потрясающий своим крохоборством «матерьяльчик», который он покажет сегодня же всем телезрителям. Я переполошился. «Патрон» все эти дни вроде был на глазах, поэтому чего-то украсть либо смошенничать явно не мог. Тогда о чем могла идти речь? Нужно было срочно мчаться к Невзорову. Хотя я отчетливо сознавал абсолютную невероятность заставить автора «600 секунд» отказаться от приготовленного им к показу скандального сюжета. Ведь в этом был весь смысл его тогдашней жизни. Публичному процессу сдирания шкур с еще живых он придавал особое, зрительное очарование.

О Невзорове написано много, но уверен, - далеко не все. Причем, если собрать и взвесить уже написанное, то хулительное перетянет, как кирпич, внезапно брошенный на аналитические сверхчувствительные весы. Удивляться тут нечему. Ведь пишут о нем, в основном, его же неудачливые собратья по профессии, которые до зубовного скрежета не желают понять простую причину, ежедневно приковывающую 70 миллионов пар глаз к «шестерке с двумя нулями», как назвал эту популярную телепрограмму председатель депутатской комиссии по гласности Вдовин, впавший в очередной припадок «демократически» злобной, но серой ярости.

Между тем, причина популярности Невзорова действительно проста и прозрачна, подобна капле росы. Невзоров - это как природное явление. Это не образованность или жизненный опыт; не воспитание либо кругозор - это просто от Бога. Это пламя свечи, зажженной Всевышним, которое своим неровным, порой бликующим светом выхватывает из окружающей нас тьмы все то, что многие даже страшатся замечать.

Шаманы власти хотят, чтобы наша жизнь протекала темными каналами массового самообмана, окончательно задымленного розовым информационным дурманом. Тогда не будет помех безропотному управлению зачуханной бытовыми проблемами толпой. Вот поэтому и кидается из тьмы, порой обжигая лапы, на единственную сегодня свечу очередная нанятая этими шаманами разная шваль.

Невзоров - это не популярность в обычном смысле слова, но тяга к телеэкрану миллионов людей, желающих знать, что же нас в действительности окружает и что ждет каждого впереди.

Невзоров - это в сию пору единящая людей любовь к нашей истерзанной Родине.

Невзоров - это не человек, а материализованная легенда. В нем неестественно все: от не поддающейся никакому анализу проницательности заброшенного на землю пророка до скудного жития не стиранного отшельника, пока еще не имеющего ничего материального, кроме дела, которому он служит. Богом данное Невзорову профессиональное превосходство делает беспросветной, безнадежной и бесперспективной творческую удаль подавляющего большинства нынешних телерепортеров.

Отсюда и высочайший коэффициент злобствования, представляющий из себя, по моему определению, соотношение серой посредственности к таланту. Почему популярного «телевика» до сих пор, скажем, не отравили его коллеги - ума не приложу.

Почти все, что мы слышим и читаем о Невзорове - неверно. Я давно хотел написать о нем книгу, и вовсе не потому, что лучше других его знаю, а для того, чтобы все поняли, какую он играет роль в повседневно-вечной череде отношений Творца и тварей.

Неведомо, буду ли жив, когда эту книгу увидит читатель, поэтому именно сейчас хочу объяснить тебе, Невзоров, что не мог сказать, глядя в глаза. Ты, Саша, знаешь: я не трус и не подонок. Но много раз собираясь, все равно не повернулся у меня язык сознаться: мы с Собчаком тебя обманули. Помнишь, в тот первый раз, когда я вас знакомил, ты, лишь поздоровавшись с Собчаком и перекинувшись всего несколькими фразами, прямо при нем шепнул мне на ухо:

«Титыч, неужели ослеп? Ведь Собчак - просто ничтожество, если не более!»

Ты, Невзоров, и на этот раз оказался сатанински проницателен, но я сделал все, чтобы обмануть и уговорить тебя поддержать Собчака в самый трудный для него период. Поэтому чуждый работать по прямому заказу, ты, Невзоров, пытаясь переубедить себя в ошибочности своей первоначальной оценки Собчака, убедил в несуществующих его достоинствах миллионы веривших тебе людей, в глазах которых Собчак тут же стал идолом поклонения и символом надежды.

Без твоей поддержки «патрона» в тот критический момент, о чем рассказано ниже, нардепы сдули бы его со стола истории еще осенью 90-го года, и Собчак не смог бы натворить столько бед городу и жителям. Как теперь я ни оправдываю себя за обман искренностью собственных заблуждений, ты не заблуждался никогда, а потому вина моя бесспорна.

В тот раз, когда я после телефонного разговора примчался к тебе домой, ты, ехидно ухмыляясь, сообщил мне, как став всего еще только месяц назад «первой леди» города, Собчиха уже сегодня, к ужасу директрисы, «обнесла» музей фарфорового завода им. Ломоносова, забрав за бесценок хранившуюся в нем испокон века уникальную посуду, чем враз перещеголяла всех вместе взятых жен партбаронов прошлых лет. Я помню, как горячо убеждал тебя не ломать тут же хребет котенку, на которого в ту пору походил Собчак. Ты тогда попрощался со мной, даже не пожав руки, оставшись при своем твердом убеждении, что муж и жена - одна сатана. Но наш город и страна о фарфоровых проделках Нарусовой не узнали.

Вскоре после «разграбления» музея будущая «дама в тюрбане» совершила еще один набег на небольшой складик городского Исполкома, где предшественники Собчака собирали и хранили разнообразные сувениры, в том числе янтарные ожерелья и другие украшения для одаривания высоких делегаций. Легко преодолев отчаянное сопротивление заведующей этим хранилищем, жена «патрона» и тут прибрала к рукам все, представляющее хоть какой-нибудь интерес. Невзоров откровенно скалил свои прокуренные зубы по поводу, как он выразился, «моей неразборчивости в связях». Я же с маниакальным упорством публично уличенного во лжи пытался доказать, что это скорей нелепая оплошность, а не смысл всей жизни семьи Собчаков.

Глава 13

"...будут последние первыми

и первые последними..."

(Матфей, 20,16)

Пришла пора истерического веселья. Страна продолжала удивлять мир - это, в общем-то, наше привычное занятие.

Оглядываясь без радости на начало «Великого разгрома», нельзя обойти вниманием внезапно охватившую всех страсть к повальному переименованию всего - будь то город, учреждение, должность, государство, улица или название колбасы.

Нравственный императив отсутствовал начисто. Поэтому ударный маятник, запущенный умелой рукой из таящейся бездны нашей сокрушающей своей жестокостью жизни, разбивал исторические судьбы в прах, сметая все памятники на своем пути. При этом само значение любой легендарной личности смешивалось с дерьмом.

После каждого удара этого маятника зрители праздновали победу, которой не было. Ибо вся эта кажущаяся революционность, по сути, представляла собой контрреволюцию, только, опять же, с удачно переиначенным названием: «демократическая антитоталитарная программа реформ».

Как сейчас уже очевидно многим, в мозговом центре враждебного нам Запада принимались абсолютно точные, беспроигрышные решения по завоеванию нашего рынка, уничтожению обороны, промышленности и культуры. События не только направлялись, но и обеспечивались расставляемыми по указке Запада кадрами, даже в оппозиции. Наше руководство превратилось полностью в марионеток западных кукловодов при возрастающей, также просчитанной не в Москве, политической и патриотической апатии всего народа.

В шуме и гаме разгула повальных переименований все же угадывался некий тщательно скрываемый смысл. Не имея возможности добиться обещанного избирателям улучшения жизни, да и не ставя перед собой такой цели, новая власть занялась имитацией бурной деятельности, для чего, например, все старые структуры управления безапелляционно объявлялись абсолютно непригодными для работы в новых условиях наступающего «светлого будущего» и по этой причине, ввиду неспособности соответствовать требуемому, немедленно подлежали простому, но эффективному переименованию. «Новый демократический порядок» разрушал все, к чему прикасался, и калечил души тех, кто пытался выжить.

Я помню, как «патрон» долго бился в поисках универсального названия всем многочисленным управлениям, главкам и другим звеньям, входившим в сферу подчиненности бывшему городскому Исполкому. Назвать их «коллегиями» на манер петровских - получался вычурный анахронизм, «комиссиями» - отдавало запахом магазина подержанных вещей или, еще хуже, ВЧК, поэтому остановились на «комитетах», так как в голову больше ничего тогда не приходило, кроме таких, совершенно уж на западный манер наименований, как, скажем, «департаменты». Но сил для демонстрации подобного презрения к национальному укладу нашей страны в ту пору у «демократов» еще явно не хватало.

Во всей этой чехарде с переименованиями учреждений была еще одна притягательная сторона, ибо одной только смены самой вывески оказывалось достаточно, чтобы «посчитаться» со всеми строптивыми, но умеющими работать руководителями, а выбитые из-под них кресла раздать всяким единоверцам и прочим сподвижникам. Именно так к исполнительной власти пришел слой пастеризованных вольнодумцев, должностные обязанности которых сильно превышали возможности каждого из них.

«...и стали последние первыми...» (Матфей, 20, 16).

Что касается переименования самого Ленинграда, то это был грандиозный обман, совершенный лично Собчаком. Все остальные, принимавшие в нем участие, были лишь статистами, какую бы роль они сами себе ни присвоили.

Для Собчака же это был коммерческо-политический заказ Запада. Доходная часть таила в себе захватывающую, как отливная океанская волна, личную выгоду «патрона», выплаченную ему долларами под видом гонорара за вторую книгу «Ленинград - Санкт-Петербург», и, кроме этого, демонстрировала западным политикам и партнерам его социальную устойчивость, гарантирующую вложенные и вкладываемые под имя Собчака капиталы.

Что же касалось политической части сделки, то этим простым, а потому почти гениальным ходом с изменением всемирно известного названия города все мы одним махом переставали быть коренными жителями, что вело к пресечению традиций, роднивших и поэтому способных объединить в едином порыве как усилия, так и недовольство горожан в борьбе за отчий дом.

Ликвидация названия места рождения выбивала у ленинградцев точку опоры для кристаллизации осознанного массового протеста, превращая их в безликую толпу почти беженцев - созерцателей разграбления города с незнакомым им названием, в который они, якобы случайно, волей судьбы попали, лишенные даже права возмущаться.

Для захвата богатства нашего города подобная операция со стороны Собчака была, бесспорно, умна и дальновидна, но я не мог тогда поверить, что ее можно осуществить, и поэтому все разговоры «патрона» на эту тему считал не более, чем шуткой.

Проведенный общегородской референдум выявил полное расхождение желания жителей со своекорыстными интересами Собчака, однако он все равно исполнил обещание, данное им во Франции и Америке - город с названием «Ленинград» прекратил свое существование.

Это была не только демонстрация могущества уже набравшего силу Собчака, но и глупости, если не сказать больше, тех, кто ему в этом помог, какими бы мотивами каждый из них ни руководствовался. Тут я даже не имею ввиду огромные затраты, связанные со сменой вывески города, оплаченные из карманов налогоплательщиков.

За стирание с карты мира названия «Ленинград» Собчак наверняка получил несколько миллионов долларов, что несравненно больше пресловутых сребреников, а его подручные - ненависть большинства жителей, и притом бесплатно.

Эта коммерческая операция, впоследствии с усмешкой названная Собчаком «Ленинград - Петербург», была именно тем, чем он «отблагодарил» город, давший ему все. Город, жителей которого он, с присущим ему «блеском», в сжатые сроки довел до полного обнищания и добился, чтобы давно всеми забытое уличное попрошайничество стало не только нормой, но и эмблемой «Северной Пальмиры».

Город, где он, к собственному удивлению, обнаружил пятимиллионную покорную аудиторию желающих быть обманутыми, которую «патрон» со свойственным правоведу ханжеством стал постоянно «кашпировать», презрительно рисуя на экранах телевизоров санкт-петербургские «златые горы» ленинградцам, обалдевшим от грохота развала социализма.

Само же восхождение на указанные, никому не ведомые вершины народного благополучия им явно не планировалось. Однако никто из погружающихся в пучину всеобщей нищеты, великолепно организованной Собчаком, этого почему-то не хотел замечать.

Слава быстро разрушала Собчака. Недалекий ум оголял врожденное высокомерие, подавленное с детства всеобщим пренебрежением, а также проявлял постоянную склонность к измене и вороватую внутреннюю пустоту, поэтому резкость его поведения становилась привычной. Само же управление городом в состоянии не проходящей запальчивости и раздражительности, но без заранее обдуманных намерений, естественно, вело к окончательному упадку хозяйства.

Чем бы Собчак ни занимался, кроме своих личных дел, все являло собой сплошную суету. Семена его телевизионных посевов не всходили, призывы не подхватывались, от этого он стал орать на людей и ненавидеть любого, не желавшего за него работать и спасать то, что он уничтожает.

Признавая власть как источник права, он культивировал политику без этики, гласность без честности, суд без справедливости, государственный строй без заботы о человеке, требуя себе диктаторства над городом, чтобы бесконтрольно разрушать его. Для этого, выскочив из-под обломков «перестройки» волею обманутого им большинства, он с тщеславием провинциала уже бесплатно назвался мэром - званием, не слыханным в России.

Бесспорно, Ленинграду нужна голова, но безупречно честная и уважаемая. Желательно городу помнить своего лидера еще босоногим мальчишкой, дабы он рос и изменялся вместе с родными районами и чтобы любой дом или улица вызывали отклик в его благодарной душе. В этом смысле пришлый из-под Ташкента Собчак - грандиозная ошибка, рассчитываться за которую придется всем.

Насколько я смог его близко разглядеть, по натуре он не созидатель, а мститель. Получив из рук избирателей безграничные права, до этого всю жизнь влача, как он считал, жалкое существование, Собчак принялся мстить всем за то, что более пятидесяти своих лет вынужден был заискивать перед сильными мира сего, чтобы выжить. И еще за многое другое, известное, пожалуй, лишь ему одному, а не жителям переименованного им несчастного города, также ставшего объектом его мщения и потому разграбленного дотла.

Истины ради, следует отметить: в повальной смене вывесок и названий была также обыкновенная бессмыслица, как, например, с переименованием школ.

Как-то при встрече с остатками работников разгромленных РОНО Собчак на вопрос собравшихся «Как жить дальше?» тут же нашел выход, заявив, что школы следует поскорее переименовать, и тогда будет все в полном порядке. С пафосом белого миссионера, попавшего в стан идолопоклонников в верховьях реки Амазонки, он стал втолковывать «заблудшим», что название «лицей» не только украсит обветшавшие фасады городских школ, но и враз решит все проблемы народного образования.

Пока «патрон» нес всю эту чушь, я разглядывал внимавших ему. Видимо, сама профессия учителя воспитывает внешнее спокойствие при восприятии проявлений любой формы идиотизма, будь то со стороны ученика начальных классов или доктора юридических наук, однако глаза педагогам все равно приходилось прятать.

Ведь каждому из них было предельно ясно: между лицеем и школой разница вовсе не в названии, а в сути. Даже с запыленными ветром перемен глазами нельзя не увидеть: за вывеской приглянувшегося нынче всем слова «лицей» раньше была сокрыта не столько форма одежды с фуражками и белыми перчатками, но, прежде всего, сами лицеисты с генофондом горчаковых, пущиных и прочих пушкиных, попавшие в руки не просто педагогов, а энциклопедически образованных просветителей.

В связи с этим вспоминается залет в наш город группы конгрессменов из США. Это было несколько сильно пожилых евреев, с которыми Собчак провел почти целый день, млея от оказанной ему чести. Он тогда еще был беден и поэтому не горд.

Вечером, когда мы собирались домой, он мне заявил, что нужно срочно найти хорошее здание в центре города и организовать там еврейскую школу-лицей. Причем адрес этого будущего лицея желательно сообщить ему уже завтра, до отлета конгрессменов.

Видя мое удивление, «патрон» пояснил, что, если политика с представителями этой пикантной национальности, под контролем которой в Америке находится основной капитал, будет неблагоприятной, то привлечение в наш город иностранных инвесторов станет невозможным.

Я еще больше удивился, объяснив, что открытие на первых порах лицея лишь для еврейских детей, который американские дедушки обязались тут же оснастить по последнему слову академической техники, на фоне остального запустения и развала - это лучший способ организации еврейских погромов в самом близком будущем, особенно при стремительном ухудшении общей экономической ситуации.

А если же «патрон» к этим погромам стремится, то тогда он, безусловно, на правильном пути, но в этом случае запрограммированное привлечение в город еврейских капиталов из США не состоится. Такая «благотворительность» приведет к обратному результату плюс полному непониманию у ленинградцев радения «патрона» о процветании образования отдельно взятой, причем малочисленной национальной группки в нашем городе.

Собчак посмотрел на меня как-то нехорошо, но смолчал. Я тоже. На следующий день ему был сообщен адрес возможного размещения этого лицея: набережная Мойки, 114.

Уже будучи в США, я узнал, что очарованные такой оперативностью конгрессмены сделали радение «патрона» о еврейских детях далеко не бескорыстным. Подробнее об этом - дальше.

Средь бестолковья каждодневного суетливого мелкотемья Собчаку требовалось с колокольных трибун указать мятущимся депутатам всенародную цель, достижение которой враз всех осчастливит. Причем эта цель должна быть таких грандиозных размеров, чтобы нельзя было промахнуться.

Тогда все увлекутся борьбой за ее достижение и перестанут привязываться к нему по пустякам и сутяжничать. А те, кто, несмотря на внушительность размеров, попасть в нее не смогут, будут тут же причислены к врагам города и нации в целом.

Такая цель была вскоре найдена. Имя ее - ЗСП (Зона свободного предпринимательства). Мы долго ломали голову как именовать «светлое будущее», но так и не смогли выбраться из словарного запаса радостных стереотипов прошлого, поэтому и объявили территорию, на которой допускался разгул смерча свободного предпринимательства, «зоной».

По замыслу «патрона», именно «свободное предпринимательство» способно было в кратчайшие сроки уничтожить все завоевания социализма и сделать основное поголовье жителей города нищими. Он тут же поручил мне подготовить необходимый пакет документов по этой «зоне» для представления правительству.

За считанные дни были изготовлены проекты необходимых правовых актов, включая постановление правительства и само положение о «зоне свободного предпринимательства».

Заложенный в них смысл был прост: путем делегирования местной власти разнообразных полномочий оторваться от лихорадящей экономики страны и на какое-то время перейти в автономный режим хозяйствования с возможностью обращать для внутренней пользы большую часть полученного в регионе дохода, что уже многажды апробировано аналогами существующих в мире свободных экономических территорий.

Докладывая Собчаку эти материалы, я из соображений осторожности, в случае положительного решения правительства, предложил не проводить широкомасштабный эксперимент сразу над целым городом, а взять небольшой участок, к примеру, морского порта, где опробовать основные структурные элементы предлагаемой экономической конструкции. После чего, с учетом полученного эффекта, продолжить развитие вовлекаемой по периметру площади.

Нечто подобное давно существует в Гамбурге, на небольшом островке в центре города, между одним из железнодорожных вокзалов и морским портом, но дальнейшее развитие та «зона» не получила, так и оставшись скорее музеем экономических экспериментов, а не необходимостью германского рынка. «Патрон» мои разглагольствования слушал без интереса, как без особого внимания просмотрел красиво оформленные на мощном компьютере предлагаемые проекты, затем, откинувшись на спинку стула и засунув руки в карманы брюк, стал экзаменовать меня по интересующим его вопросам, касающимся гарантий сохранения капиталов и собственности иностранцев.

Эта часть положения о «зоне» была разработана мною сознательно сильно, но мутно, дабы иностранец никогда не смог у нас стать полным хозяином, как на плантациях аборигенов Африки. Собчаку же это явно не понравилось, и из дальнейшего разговора я понял, что он сильно сомневается в привлекательности предлагаемых условий для капиталиста.

Добросовестно скопировав из аналогичных западных документов подводные рифы, защищающие национальные интересы страны, я продолжал отстаивать свою точку зрения, пока не сообразил: у Собчака, вероятно, уже есть «приватные» заказы его заграничных знакомых и компаньонов на скупку недвижимости в Ленинграде, но только со 100%-ной гарантией необратимости сделки и невозможностью изменить первоначальные условия. Таким образом, национальные и государственные интересы были ему глубоко безразличны, а мои разговоры на эту тему неуместны.

Впоследствии Собчак это неоднократно доказывал, например, бурно ратуя за скорейшее принятие Верховным Советом закона о частной собственности на землю. При этом публично упрекая как сам парламент, так и Президента СССР в нерешительности и «преступном» нежелании сделать всех сограждан сразу богатыми и потому счастливыми.

Это, как и многое другое, было самой обычной ложью с целью привлечения на свою сторону всех безумно грезящих наконец разбогатеть, чтобы при поддержке этих «мечтателей» получить право всюду выступать и требовать свое от имени миллионов, тем самым добиваясь быстрого роста лицевого счета в зарубежном банке.

Ведь желавших скупить за бесценок земли России среди импортных партнеров Собчака было полно. Они готовы были платить Собчаку любой «провизион» за помощь в осуществлении своих сделок. Но отсутствие закона о частной собственности на землю делало такой заработок по распродаже страны пока нереальным. Отчего он чудовищно раздражался и неоднократно высказывал мысль о быстрейшем разгоне Верховного Совета.

Даже не дочитав мой проект до конца, Собчак подписал сопроводительные документы и направил меня в Москву к И. Силаеву, возглавлявшему правительство РСФСР, для получения всех согласований, необходимых Совету Министров СССР.

В доме, кем-то названном «белым», неразбериха была полнейшая, и документы, переданные по команде Силаева в только что образованный комитет с диковинным названием «по антимонопольной политике», тотчас попали в руки ленинградских депутатов, которые, не найдя собственных фамилий в числе авторов документов по «зоне», были сильно этим оскорблены и сразу предали мой проект на своей очередной сессии анафеме, обозвав «зоной Шутова», после чего под руководством А. Чубайса сменили фамильный титульный лист и разом приняли его в целом.

Тема эта была тогда наимоднейшая. От Находки до Ужгорода вся депутатская братва новой популяции металась с самозабвенной идеей «вольных городов». Полагаю, по причине массового психоза возжелав растащить «великую страну» по кирпичам. Процесс, к счастью, тогда заглох сам собой и не пошел.

Одновременно в Исполкоме «регенерацией экономики» и изобретением новых «околорыночных концепций» занималась группа энтузиастов под управлением А. Чубайса, впервые в жизни испытывающего административное наслаждение. Этот рыжеволосый парень в замы к А. Щелканову попал чистым роком, трудясь до этого в институте, где даже написал никчемную кандидатскую диссертацию.

Анатолий Чубайс, пользуясь поддержкой значительной части депутатского корпуса, совпадающей с ним по возрасту, полу, волосатости и образу мыслей, обладал редким в наше время даром внимательно слушать не перебивая, а потом от своего имени повторять услышанное. Он умел быть незаметным, но твердым, как асфальт, в доверенных ему новациях. И если судить по выбранному им кабинету, имел мощную тягу начинающего приватизатора к прекрасному.

Хотя характерно заостренная в верхней части форма раковин чубайсовских ушей, особенно правого, убедительно свидетельствовала о его не людском происхождении.

Захваченный ирреальными идеями, сам Чубайс, будучи объектом дурных подстрекательств, иногда в спокойном, доброжелательном разговоре все же давал себя убедить в том, что городская экономика - капризный, тонкий инструмент и не прощает фантазии непрофессиональных настройщиков, после чего пытался доказать обратное всей своей, порой бурной, деятельностью.

Когда при ликвидации Исполкома Собчак быстренько спровадил его в неведомо для чего созданный «Леонтьевский центр» по неприменимым в России исследованиям, было ясно: «патрон» не заблуждается относительно дееспособности и уровня умственной полноценности Чубайса.

В манере Григория Явлинского, который с группой сподвижников забился на подмосковную правительственную дачу для шлифовки своего программного экономического меморандума и подсчета количества дней, оставшихся до всеобщего процветания (500 либо меньше), наш Чубайс также облюбовал одну из исполкомовских резиденций, куда «патрон» как-то отправился проведать ленинградских «реформаторов».

В довольно запутанных строениях Каменного острова депутаты разобрались почти мгновенно и захватили часть государственной резиденций Бог весть для каких, но постоянных своих нужд. Эти резиденции раньше служили, в основном, для приема и проживания официальных высокопоставленных делегаций, частенько посещавших наш город. Они имели автономное, постоянное обеспечение, охрану и прекрасно воспитанный штат, который занимался не только поддержанием необходимого порядка, но приготовлением пищи и т. п. Все, разумеется, оплачивалось за счет городской казны, что вызывало необыкновенное публичное раздражение депутатов до их избрания. В одной из таких резиденций Чубайс и разместил свой «мозговой центр» для разнообразных круглосуточных исследований с трехразовым питанием.

За красивым забором утопало в зелени выкрашенное под цвет листвы, уютное, большое здание усадебного типа, каких до революции полно настроил по всей России модный среди состоятельных владельцев имений архитектор Львов.

Дверь была не закрыта. День клонился к закату.

В большой озеркаленной прихожей нас встретил пытавшийся юркнуть в туалет депутат П. Он был в исподней рубахе, кальсонах в горошек кокетливого фасона и сильно изношенных шлепанцах. Собчак поздоровался с ним за руку, ошалело глядя в зеркала, многожды отразившие эту полуофициальную сцену, если судить не только по одним шлепанцам. Я сознательно опускаю фамилию этого депутата. Он калека с врожденными физическими недостатками, поэтому персонифицированно иронизировать считаю недостойным кощунством. Однако полагаю необходимым остановиться на нем, как на довольно ярком представителе определенного типа лиц, с которыми пришлось работать.

Этот парень из числа других, получивших доверие избирателей, был довольно интересным субъектом, так же, как и Чубайс, «академическим экономистом». Чтобы не сильно отличаться от большинства «демократов», он не брился, в результате его лицо покрылось рыжеватенькой редкой растительностью, которую даже жидкой нельзя было назвать, но все же издалека чем-то напоминавшей бороду. Он взял за правило убегать из депутатской столовой Мариинского дворца не заплатив за съеденный обед, о чем потоком направляли заявления Собчаку взволнованные официантки, так как им было несподручно постоянно тратить на него часть своей нищенской зарплаты.

Будучи с чьим-то дружеским визитом в Хельсинки, он там на официальной пресс-конференции в запальчивости маниакала, обличающего собственную Родину, продемонстрировал собравшимся свои дефективные от рождения кисти рук, пояснив, что их изуродовали «в застенках КГБ», чем сильно разволновал присутствующих. Уж на что Собчак (в чем со временем я убедился) был большим мастером политперелицовок без всяких декораций и привык для быстрой смены своих убеждений использовать любую ложь, так даже он, узнав о «жертве КГБ», от профессиональной зависти присвистнул.

Сейчас этот депутат и сотоварищ Сергея Васильева, если верить газетам, консультирует российское правительство, правда, не указано, в чем. Хотя результат его советов и консультаций вызывать сомнений своим безумием не должен.

Так вот, эта «жертва» чекистов встретил нас в прихожей и в этаком вызывающе нескромно разодетом виде проводил в столовую залу, где за большим обеденным столом дружно сгрудились остальные «реформаторы» во главе с Чубайсом. Они пили чай с баранками, который по укоренившейся привычке разливала заведующая этой резиденцией с совершенно одичавшим взором. При виде Собчака она вспыхнула протокольной улыбкой и смылась.

Эти ребята, тоже наполовину в исподнем белье, предложили Собчаку немного баранок и бодро доложили результаты своего дачного творчества.

Уже достаточно отъехав от резиденции, «патрон» с удивлением обнаружил зажатую в кулаке баранку.

Средь засеваемого идеями поля Собчаку особенно приглянулась предложенная мною небольшая программа, названная: «Детский банк», смысл, привлекательность и доступность которой были понятны всем. Поэтому где бы, перед кем и на какую тему «патрон» ни выступал, он постоянно стал озвучивать эту программу как уже почти завершенную, этим доведя ее до полного абсурда еще задолго до начала реализации. Когда же мною была проделана основная работа по ее организации, заключены необходимые соглашения и приобретено за границей нужное оборудование, «патрон» остыл, увлекшись чем-то другим. На самом же деле он просто не умел доводить до конца начатое, как, впрочем, не умел и начинать, если, конечно, не считать за начало любого предприятия предстартовый трезвон - единственное, на что Собчак был действительно способен. Поняв это, я сразу привык к тому, что все им объявляемое никогда не исполнялось, о чем, разумеется, не догадывались аплодирующие ему слушатели.

Правда, в подлости и мести последовательность его действий была безупречной, а срока давности нанесенных ему обид не существовало. Сколько бы времени ни прошло, обида для него всегда была остра, раздражительна и, как нашатырь, свежа, а сам обидчик до одурения неприятен. Это даже злопамятностью не назвать.

Вероятно, психиатры знают, как такое именуется. Я убежден, что сколько бы ни минуло лет, но при первой же возможности Собчак отомстит, например, Ю. Севенарду, посмевшему выставить в противовес ему свою кандидатуру в мэры города и в предвыборном интервью охарактеризовать «патрона» как «малограмотного делопута», неспособного организовать даже элементарное практическое дело, а не то что руководить огромным городским хозяйством и решать жизненно важные проблемы.

Высоко оценивая организаторские и профессиональные способности Ю.Севенарда, строившего Асуанскую и Нурекскую гидроэлектростанции, тоже, как и Собчак, доктора, только действительных, а не мнимых наук, относясь к нему с искренней симпатией и уважением, я решил тогда предостеречь его за неосторожно-объективную публичную оценку личности «патрона».

Помню, Севенард недоверчиво улыбнулся и сказал, что мщение за подобное не достойно человека вообще. Эх, Юрий Константинович! Не знаете объект своей оценки! Это Собчака как раз и достойно! Еще как достойно! Хотел бы ошибиться, но уверен: не дано. Время покажет. Догадываюсь: речь пойдет вовсе не о печально известной морской дамбе, призванной защитить Ленинград от редких, но опустошительных наводнений, строительство которой уже много лет ведется Ю. Севенардом во главе огромного коллектива. Также полагаю: обвинение не будет связано с разрушением хрупкой экологии Маркизовой лужи, окаймленной дамбой и превратившей остров Котлин с Кронштадтом в полуостров.

Эта шумиха для отвлечения простаков. Собчак прекрасно понимает то, что ясно любому дураку даже в Африке: возрастающее загрязнение Невской губы зависит не от формы измененных дамбой берегов залива, а лишь от увеличения количественного сброса неочищенных стоков. Это бесспорно для любого дилетанта, не сомневающегося, к примеру, что чистота воды в ведре не может быть связана с его габаритами.

Думаю, в будущем Собчак в качестве ловушки для Севенарда использует что-то совсем прозаическое, но способное надежно убрать этого талантливого строителя с дороги.

Есть чего опасаться и Марычеву - директору клуба Сталепрокатного завода, дававшего клубную трибуну для выступлений и встреч всем героям будущим и уже прошлым. Располагали поддержкой Марычева и Б.Ельцин во время опалы, и Е.Лигачев, и А. Макашов, и В. Алкснис, и В.Жириновский, и многие другие, и, конечно же, А.Собчак, для которого этот клуб, как и сам Васильевский остров, где он находится, стал политической родиной.

Однако довольно скоро рассмотрел Марычев, что получилось из вылупившегося на этом острове птенца, за бережную инкубацию которого сам же яростно агитировал избирателей и, спохватившись, громко отвернулся от Собчака. Не забудет и не простит этого «патрон». Бьюсь об заклад - нож уже готов. Осталось дело за малым - оборудовать загон. Берегись, Марычев! Не спасет признание и искреннее уважение многих, ибо ненависть Собчака сильнее, а его опричники, типа зам. прокурора города Большакова и его подручного Винниченко, умело рассаженные по служебным креслам, как охотничьим номерам, найдут яркие флажки для ограждения и отстрела неистового уличного агитатора.

Не хочу продолжать список зловещих предсказаний. Мне и самому эта рукопись может в дальнейшем стоить жизни. Поэтому вернусь к «Детскому банку».

Эта программа ставила своей целью вовлечение ленинградского подросткового населения с 14 до 18 лет в сферы нужной, полезной всем работы, побудительным мотивом которой служила бы своекорысть, вышедшая в нашей стране из морального подполья.

Предполагалось открыть для подростков в городе несколько магазинов с разнообразными товарами - от «Кока-Колы» до видеомагнитофонов, но по очень низким, «демпинговым» ценам. Почти на порядок дешевле цен «черного рынка».

Когда приходится употребить слово «порядок», то так и тянет, желая не задеть самолюбие читателя, все же уточнить математическое значение.

Мне вспоминается, как когда-то прибыл на постоянно действующую, им же придуманную выставку «Интенсификация - 90» Л. Зайков, тогда уже секретарь ЦК КПСС. Стоя посреди павильона и слегка наклонив вперед голову, что было вполне достаточно для детального разглядывания собственного живота, он внимательно слушал блеющего от страха экскурсовода, вещавшего о грандиозных успехах в области производства промышленных манипуляторов, применение которых, по мнению рассказчика, увеличивало производительность труда, как он выразился, «на целый порядок». Зайков мгновенно очнулся и разразился руководящей тирадой, одобряющей рост производительности труда таким способом сразу «в три раза». Экскурсовод уточнять секретаря ЦК не посмел. Я же рискну. Так вот. Задумка с «порядковым демпингом» должна была обеспечивать возможность подростку купить в этих магазинах, скажем, так полюбившиеся всем импортные призовые кроссовки по цене в 10 раз ниже «черной», а не в три, как перевел Зайков слово «порядок».

Эта огромная разница в цене и была той притягательной силой, искушавшей купившего тут же удариться в бизнес, как теперь принято именовать заурядную спекуляцию, запрет которой раньше и был, по мнению Собчака, основной причиной невозможности построения «цивилизованного общества» с процветающим большинством членов, обладающих «ограниченной ответственностью».

Для подростков мною было поставлено одно условие: деньги, на которые они станут покупать в этих магазинах товар, будут не обыкновенные рубли, а те, что они сами заработают на не престижных, низкооплачиваемых работах: уборке улиц, лестниц, подъездов, дворов, ремонт повсюду разломанных почтовых ящиков, разноске газет, уходу за нуждающимися пожилыми людьми и т. д. и т. п.

Эти, и только такие, заработанные личным трудом подростков средства будут перечислены на их лицевые счета, открытые в Сбербанке, который выдаст им кредитные карты, как сейчас именуют «пластиковые» деньги. Они-то и станут применяться для расчета в этих самых магазинах.

Прежде, чем предложить Собчаку такую маленькую программу, был проведен опрос общественного мнения, который своим результатом подтвердил перспективу предлагаемого.

Я прикинул: кроме воспитания уважения к труду, как к своему, так и чужому, подросток, в сущности ребенок, сможет заработать своими руками на самых низкооплачиваемых работах даже больше, чем его родители, с учетом установленного нами коэффициента товарного обеспечения полученного им рубля. Это, в свою очередь, сможет хоть чуть-чуть снизить эффект болезненного социального расслоения на бедных и богатых, происходящего сейчас и в детской среде.

За безжалостное крушение привычных жизнеутверждающих ориентиров нынешнего молодого поколения, нанесшее непредсказуемо огромный ущерб будущему страны, таких, как Собчак, в итоге наверняка будут судить, но, к сожалению, не скоро очухаются все обманутые и разоренные собчаками, на совести которых, среди прочего, также загубленное юное поколение, брошенное ими на произвол судьбы в пустыне, отделяющей привычную для советского народа нормальную жизнь от неведомой никому «рыночной».

Подобные скоростные переходы без массовой гибели «туристов» совершить никому в истории еще не удавалось. Даже легендарный пророк Моисей вынужден был таскать и кружить по пустыне сорок лет выведенных им из Египта евреев, чтобы они пообвыкли и приспособились к новым условиям жизни на «земле обетованной».

Заканчивая разговор о «Детском банке», хочу добавить то, о чем может спросить любой въедливый, скептически настроенный читатель: а за счет чего и откуда будут поставляться в эти магазины товары, да еще по таким низким ценам?

Ответ прост и предельно реален. Я предложил Собчаку не подписывать ни одного договора с иностранными компаниями без их, пусть хоть скромного, но участия в расходах на приобретение и поставку товаров для этих магазинов. В то время это предложение с пониманием и охотой принимали все иностранцы, закладывая официально эти суммы в себестоимость своих коммерческих проектов. Пока Собчак еще не полностью переключился на удовлетворение только личных интересов, пункты о расходах на поставку товаров для подростков были мною вставлены во все без исключения подписанные им соглашения.

Эстонский премьер Сависаар, толстый, со светло-рыжими, запущенными баками, в крупно-клетчатом костюме, вместе с многочисленной свитой и киногруппой появился в приемной у Собчака, как будто случайно заскочил по пути.

Ручаюсь, что «патрон» о дате и времени визита премьера не ведал, хотя накануне беседовал по телефону с министром юстиции Эстонии, которого Собчак знал по имени.

Причина внезапного заезда Сависаара, как оказалось, крылась в попытке с ходу подписать межправительственный договор, зажатый под мышкой у помощника в двух великолепных тисненых папках. В этом сознался мне сам помощник с хитрыми, не русскими и не эстонскими глазами, объяснив, что весь расчет эстонской делегации строился на превосходстве русского гостеприимства по отношению ко всем другим делам, плюс уже ставшее известным даже за пределами Ленинграда безразличие Собчака ко всему, что его лично не интересовало.

Действительно, в процессе легкой светской беседы Собчак, демонстрируя радость от встречи, бегло просмотрел договор, больше разглядывая отделку папок, и уже собрался было его подписать, как вдруг зазвонил смольнинский телефон, в обиходе - «вертушка». Я сидел в сторонке, исподтишка оценивая делегацию, заподозрив у основного состава непонятное мне волнение. «Патрон» показал мне глазами, чтобы я снял трубку.

Борис Ульянов, бывший глава горкома КПСС города Кировска, славно растянувшегося вдоль левого берега Невы у ее истока, а ныне - ответственный трудящийся областного Совета нового созыва, узнав, что Сависаар у нас, попросил передать Собчаку, чтобы он привезенный договор не подписывал до прихода председателя Облсовета Ю. Ярова, который к нам уже якобы выехал.

Голос у Ульянова был взволнован. С ним я знаком давно и хорошо. Еще по работе в Ленинградском ОК КПСС, где он до перевода в Кировск трудился заместителем заведующего отделом. Его тревога всегда объяснялась лишь ответственностью за порученное дело.

Собчак, прочтя мою записку с просьбой Ульянова, воззрился на меня и возвратил с припиской: «Что до приезда Ярова делать с Сависааром?» Я, немного послушав повествование Сависаара об успехах развала экономики Эстонии и стремительном «срыве» в «светлое будущее», шепнул Собчаку: «Обедать!» «Патрон» согласно кивнул, и я, покинув тихо кабинет, ринулся организовывать незапланированный обед, что в то время было уже трудно.

Полчаса, пока накрывали стол в специальном помещении, «патрон» удерживал внимание недоумевающего Сависаара обзором достижений слаборазвитых стран на переходе от племенного вождизма к плюрализму рынка, я же внимательно вчитался в параграфы договора.

Это соглашение в общих чертах закладывало основу республиканско-региональных отношений с сепаратистским уклоном и ликвидацией патронажа Москвы, а также одновременно, кое-где выравнивая, чуть двигало границу Ленинградской области, разумеется, в пользу уже почти независимой Эстонии. Подобное явно выходило за рамки полномочий глав местной администрации, как Собчака, так и Ярова, и могло рассматриваться лишь на межправительственном уровне.

Становился интересным мотив приезда именно к Собчаку премьера Эстонии, который, надо полагать, границу нашей области хотел рассматривать как границу с тогда еще СССР. Также не исключалось, что Сависаар подписью Собчака и Ярова, возможно, хотел приобрести политическую лицензию на их же дискредитацию. По дороге к обеденному столу я поделился своими соображениями с Собчаком. Было похоже, что он тоже это понял, но ждал приезда Ярова, который почему-то не торопился.

Обедали долго. Сависаар и другие много ели, мало пили и заметно, не по-эстонски нервничали, поглядывая на часы. Яров в дороге запропастился окончательно.

Патрон зло смотрел на меня. Кроме глупого предложения повторить обед, ничего более конструктивного придумать я не мог.

За пятым по счету кофе Собчак закончил полное описание рекомендуемых им методов улучшения работы парламента Новой Гвинеи, который, по его мнению, недостаточно демократичен. Яров все не появлялся.

Пришлось вновь пройти в кабинет, где Собчак попытался увлечь гостя своими планами разрушения оборонной промышленности Ленинграда. Сависаар смотрел на него, как опаздывающий в аэропорт на неостановившееся такси. Наконец вместо Ярова вихрем ворвался его бравый зам. А. Беляков, в прошлом директор птицефабрики, успешно снабжавшей город «воспитанными» им «бройлерами». Он, как опытный птичник, без всяких обиняков и дипломатических вступлений прямо с порога заявил, что ни Яров, ни, тем более, глава Ленгорсовета Собчак не уполномочены даже обсуждать пограничные вопросы. Поэтому грандиозная затея с выравниванием границ Ленинградской области, которая привела к нам в гости высокопоставленную эстонскую делегацию, абсурдна, как плавающий колун, и требует изъятия из текста договора.

Нетрудно было догадаться, что сама эпопея с многостатейным соглашением была задумана только ради одного пунктика. Поэтому протокол разногласий, который был тут же нами отпечатан, свел полезность всего документа, как и саму экскурсию эстонской делегации в Ленинград, к стоимости съеденного ими обеда.

После «исторического» момента подписания договора с разногласиями Сависаар очень тепло раскланялся с Собчаком, долго качая его руку в своих оладьях, Белякову же лишь сухо кивнул.

Глядя, как рассаживалась команда Сависаара вместе с кинохроникой по машинам, я подумал, что, возможно, где-то сейчас между Ивангородом, Нарвой и Сланцами бредут по родной деревне на нетрезвых вечерних ногах мужики, чуть было час назад не превратившиеся из русских в русскоязычных.

На этот раз дележка чужого огорода случайно не удалась.

Глава 14

Снова пятница.

В бешеном темпе безрезультативных встреч, переговоров, приемов и выступлений пронеслась еще одна неделя.

Уже стало утомлять какое-то всепоглощающее невежество «патрона», порой граничащее с безумием, особенно в прошедший месяц этого сомнамбулического бреда, в котором лихорадочно начинала метаться вся страна.

Все подавлено и поглощено новой властью, не встречающей никакого сопротивления в необузданном разрушении, не имеющем исторической схожести ни в одной летописи.

Всюду проглядывают наглость напора, хвастовство своей безответственностью, оскорбительное пренебрежение и сознание, что народ все вынесет. Я начал томиться невозможностью изменить опасно-бессмысленный порядок вещей, атмосферу событий, степень душевного напряжения, где только случайность может озарить лучом надежды предопределенный нам Западом путь к пропасти.

Собчак же в этом расползавшемся, онемевшем мире с каким-то припадочным энтузиазмом продолжал крушить все, что подворачивалось ему под руку, будь то городское хозяйство или устоявшиеся десятилетиями промышленно-экономические связи.

«Сила всегда выше права, поэтому да здравствует свобода в пределах законности, которую мы сами будем для всех устанавливать», - как-то в разрушительном азарте изрек «патрон» свой тезис, который впоследствии укоротил до трех слов: «наше право - сила». [Ред: Что и описано в Протоколах Сионских Мудрецов]

Вот тут я понял: в результате увлеченно декларируемого им строительства «правового государства», после многотрудных хлопот, народ - все мы - предстанем наконец перед лицом не откликающегося, погруженного в грубую немоту насилия с собчаками во главе.

Они вместо предвыборно обещанного «правового социума» в итоге затащат всех в неправовой вакуум. К слову, насаждать произвол по всей стране Собчак еще не собирался, но что касалось нашего города, то тут его план был прост и ясен. Прежде всего, необходимо было лишить права даже возражать и жаловаться на свою судьбу всех предназначенных им к ножу - тут «патрон» мстительно, как-то гастрономически улыбался, закатывая глаза и подсчитывая число сегодняшних своих врагов, как он выражался, «перегулявших на этом свете».

Чтобы реализовать этот кровожадный планчик, по его мнению, нужно было в своем кармане вместе с грязным носовым платком еще иметь городских прокурора и судью, а также начальников УКГБ и ГУВД.

Когда же «патрон» вплотную занялся комплектованием этой сводной команды, стало уже вовсе не до смеха, ибо трагическая (вне всяких сомнений) участь его врагов теперь полностью зависела лишь от скорости занятия преданными Собчаку людьми нужных ему должностей.

В то время, о котором тут речь, Собчак еще жил по соседству со мной на улице Пельше, в домах-кораблях, провалившихся во мраке загаженных кошками лестниц и глухом ропоте соседей вперемешку с телевизорами за тонкими стеновыми панелями. Как-то утром мы ехали вместе на работу в серой мрази хныкавшего с осенней непреложностью дождя.

Собчак, поглядывая через боковое стекло на тучи, вдруг заговорил о своем месте, ни много, ни мало, во всемирной Истории. Сперва я подумал, что он шутит, но, скосив глаза, понял - скорее, разговаривает сам с собой, попросту не принимая меня во внимание.

«Патрон» уже всюду подчеркивал свое превосходство в общественном положении, но еще не указывал на наличие пропасти и мании величия. В то утро на нем была нейлоновая, обшарпанная донельзя куртка, вероятно, прошедшая сквозь все университетские гардеробы и подножки общественного транспорта в часы «пик», поэтому внешнее обоснование всемирно-исторического облика на фоне сырого и замедленного рассвета как-то пока еще не шло к нему.

Наши дома были на самой окраине города. До Мариинского дворца далеко. Я помалкивал, чуть приоткрыв окно, через которое сквозь всхлипывание дождика тянуло лесом и почему-то запахом свежеперепаханной земли. Тему своего величия Собчак как-то уже начинал развивать у себя дома, куда я на днях привел великолепного фотографа Валерия Лозовского, чтобы тот своими руками настоящего художника сделал серию снимков «патрона» в домашней обстановке для его будущих книг, с изданием которых наш автор связывал крупные надежды неплохо заработать первый раз в жизни.

Пока Лозовский возился и колдовал со своими снастями, Собчак в одной из трех комнат демонстрировал мне разные сувениры. Он уже тогда стал их принимать в неограниченном количестве черт знает от кого, похоже, желая в дальнейшем создать себе кабинет на манер Кунсткамеры, правда, оформленной с претензиями и вкусом ломового извозчика. На его разглагольствования о желании занять хотя бы полстраницы (?!) во всемирной энциклопедии я, помню, пошутил, сказав о необходимости в таком случае иметь огромный запас искреннего презрения к людям вместе с абсолютной снисходительностью к своим собственным порокам и недостаткам.

Ибо самый современный государственный строй в любой стране мира основан на обмане, угнетении и несправедливости. А всякая, даже самая лучшая власть только имитирует заботу о поднятии политической самодеятельности и критической мысли масс, прекрасно понимая, что это удавка на шее самой власти.

Что же касается политиков типа Собчака, которые вместо дел рассыпаются обещаниями на грани фола, - продолжал шутить я, - то их путь на Олимп крайне рискован, так как золото обещаний со временем тускнеет, а нарисованные ими картины теряют репутацию. К примеру, даже Фауста вместо мощного финала в итоге подстерегало оперное либретто с очень слабой второй частью. Собчак, посмеиваясь, возразил, что тускнеть-то нечему, а картин вообще нет - одни рамы, поэтому пока и рисковать нечем, пусть хоть либретто о нем останется на память дочкам.

Возвращение к этому разговору в машине убедило меня, что маниакальную занозу о собственной значимости и историческом месте ему уже из сознания не вытянуть. Хотя не трудно было предположить: жители «страны дураков», как всех нас даже по телевидению называл Собчак, могут за его опереточные идеи с него же по-серьезному и спросить.

Особенно в тот момент, когда от продукции отечественной индустрии совсем еще недавно могучей страны в магазинах останутся лишь соль да спички, и то неизвестно по какой цене. Вот тогда народ сам оценит его место во всемирной истории.

Пока же город еще громыхал грузовиками и обещаниями свершений. Рекламы повсюду кричали уже не по-русски о необходимости покупать то, чего никто никогда не видел. Шумы трамваев резали кварталы вдоль и поперек. Город жил в расчете, или без него, превратиться в уездный, с надеждой в будущем прокормить себя огородами и гуманитарной помощью враждебных нам государств.

Краткое изложение дерзкой задачи по вписыванию своего имени в Историю «патрон» закончил, когда уже подъехали к Дворцовому мосту.

Дождь перестал. Ветер шарил пространство Невы. Собчак, озираясь с моста по сторонам и как будто что-то выискивая, вдруг ни с того, ни с сего заявил: было бы неплохо для начала попасть своим портретом хотя бы на вкладку известного в мире французского журнала «Пари-Матч», о чем он уже якобы договорился с фотокорреспондентом из Парижа, и завтра, в субботу, тот сделает о «патроне» целый репортажик.

Мне же, как я понял, отводилась роль организатора этой затеи с исполнением его портрета в «блеске молний и раскатах грома перестройки» на фоне нашего града, застывшего в камне эпох, где еще одна новая революция опять отняла все имущество у предыдущих владельцев и теперь стирает их имена с названий улиц, мемориалов и самого городского фасада. От желания связать свое имя с всемирно известным парижским журналом по лицу «патрона» прошмыгнула злая забота, заоловянившая его астигматично-косоватые глаза.

Мне было поручено подумать и доложить ему в конце дня, как и где лучше отфотографироваться с «Пари-Матч» в субботу. Затем Собчак стал разглядывать расписанный ему на сегодня план работы. Эти дневные планы мы стали с трудом внедрять, учитывая потрясающую неорганизованность и забывчивость, а посему необязательность Собчака. Он всюду опаздывал. А столкнувшись, скажем, в коридоре, любому назначал время приема и тут же, расставшись, забывал об этом начисто, чем порой ставил меня и Павлова в довольно сложное положение.

Прибывшим посетителям, приглашенным самим Собчаком и от этого очень спесивым, бывало трудно, сохраняя вежливость, объяснить, что, несмотря на пустой кабинет, «патрон» их не обманул и не прячется от них. Просто у него возникли «непредвиденные обстоятельства», и поэтому встретиться с ними он сегодня не может, но имеет честь передать извинения и прочее. В общем, дальше начиналась сплошная «ламбада». Поэтому в итоге мы стали применять силовое планирование, разумеется, комплектуя рабочий день интересующими Собчака темами и встречами.

Проезжая мимо Адмиралтейства и Медного всадника, «патрон» вникал в суть дневного расписания с указанием и краткими характеристиками всех тех, кто рвется его лицезреть. Во второй половине дня была спланирована «эпохальная» встреча с его избирателями в помещении школы на улице Жени Егоровой.

Дочитав до этого пункта, Собчак вдруг заупрямился, заявив, что на встречу не поедет, а отправится с супругой на концерт камерной музыки в Филармонию, который перенести нельзя, ибо он с женой заранее об этом договорился, кстати, как и о встрече с избирателями.

Я похолодел, но, уже достаточно зная нрав Собчака, на рожон не полез и с жаром объяснять очевидное не стал, хотя отчетливо представил, как множество уже оповещенных людей, его избирателей, соберутся, чтобы увидеть свою «надежду на лучшее будущее».

Придут те, которые отдали ему свои голоса, после чего он тут же потерял к ним всякий интерес и со дня выборов под разными предлогами уклонялся от встреч. Придут те, кто, несмотря на резко ухудшающийся уровень жизни, еще верит в его обещания. Придут те, опираясь на доверие которых он имел сегодня право говорить от имени народа.

И если они, собравшись, узнают, что пришли напрасно, так как свой разговор с ними по душам он променял на концерт с женой, тогда в лучшем случае все это кончится грандиозным скандалом, не говоря уже о падении его популярности и потоках возмущенных писем на голову моему коллеге Павлову, отвечающему за их читку.

Я немного помолчал, после чего аккуратно поинтересовался именем композитора, чьи произведения в камерном исполнении Собчак с супругой жаждет сегодня услышать взамен жалоб, вопросов и просьб избирателей. «Прокофьев или Шнитке», - не очень уверенно, побегав глазами по мокрой панели, сообщил «патрон». Надо полагать, эти две фамилии композиторов, одна - из прошлого, другая - из настоящего, охватывали в его памяти весь исторический диапазон увлечений классической музыкой, обязательный для интеллигентов первого поколения, которые только имитировали свое желание к посещениям, причем любых концертов, оставаясь совершенно безразличными к теме, музыке и исполнителям. Само свидание с чьим-то творчеством было для них продолжением нудной тренировочной работы по собственному «окультуриванию».

Собчак сам с удовольствием бы промахивался мимо этих учебно-интеллектуальных реквиемов, но за ним зорко следила жена, регулярно доставляя «патрона» туда, где, как она считала, ему надо показаться, чтобы прослыть не только образованным, но вдобавок и культурным человеком, не в пример многим родившимся и выросшим в крупных городах. Этим жена «патрона» стремилась лишний раз подтвердить расхожую истину о том, что коренные ленинградцы порой выглядят провинциальнее многих провинциалов.

Речь идет о публике, понаехавшей в наш город из «тьмутаракани» в поисках превосходства над своими уездными земляками. И если за многолетний блуд по центру мировой культуры превосходства так и не возникало, то это могло довести измученных культурными тренировками провинциалов до шелудивого зуда.

Жена Собчака, Людмила Нарусова, была не совсем рядовым представителем этой социальной прослоечки с закоснелым, ложнопатриотичным, псевдонаучным и холопски-лояльным представлением о ценностях жизни, где сам труд был обесчещен и опошлен, а важнейшие понятия о чести, достоинстве, свободе, истории народа и Родине извращены до неприличия.

Поэтому она заставляла «патрона» заучивать всякую мифологическую белиберду, чтобы затем на Верховном Совете, гарцуя перед телекамерой, Собчак мог с блеском поведать депутатам, а заодно и телезрителям всей страны, о сиюминутном сходстве происходящего, например, «со Сциллой и Харибдой».

Неважно, что этот «очаровательный» пассаж бывал порой не к месту, а сам автор часто оставался наедине с не понятой массами мифологической аналогией. Ведь Собчаку, высокомерно указывающему задерганному телезрителю на его позорную неосведомленность, нужно было, как говорят в Одессе, просто «попользоваться случаем» и лишний раз продемонстрировать свое бесспорное превосходство уже даже не человека, но мессии. Чтобы все эти «лягушки», к которым он снизошел, привыкали к нему, и он мог беспрепятственно ставить на них свои опыты. Правда, как я заметил, наш дублер в Геростраты много имен из легенд и мифов запоминать не стремился, вероятно, боясь их невпопад попутать.

Мягко выяснив незнание Собчаком автора музыки, без сегодняшнего прослушивания которой он жить с женой дальше не сможет, я предложил совместить избирателей с концертом, разумеется, в последовательном порядке: сперва встреча с людьми, а затем концерт. Для чего, пока «патрон» выступает в школе, я съезжу за его женой, чтобы потом разом отправить их в Филармонию.

- А как же брюки погладить и галстук переодеть? - уже слабее сопротивлялся он.

Я покосился на его «мезозойскую» куртку, удобную для перетаскивания пыльных мешков с картошкой в холодное время года. О ее смене перед концертом «патрон» даже не заикнулся, и поэтому я принялся с жаром убеждать Собчака, что названная им часть носильного гардеробчика очень гармонирует именно с этой курткой, а посему не нуждается в улучшении. Нос «патрона» зарделся от оценки его «достойного» вкуса, и он приказал сообщить организаторам встречи о своем согласии. Да, нетрудная вещь - ирония.

Мы приехали. Я припарковал машину у левого общего входа Мариинского дворца. Специальным подъездом, служившим всем его предшественникам, «патрон» пользоваться пока стеснялся, демонстрируя этим, как ему казалось, неслыханный «демократизм». Был уже десятый час. Над городом опять собирался покапать дождь. Собчак с литерным лицом проследовал размашистым шагом через заросшую войлоком бород и усов небольшую группку рваной нищеты, жившей уже с неделю в разбитой перед входом видавшей не одно списание палатке.

Что они требовали было не совсем ясно, так как ежедневно меняли свои плакатики. Несколько дней назад этим «пикетчикам» все же удалось запутаться в ногах у выходившего из дворца Собчака, и тому, сделав деловитым и действенным лицо, пришлось выслушать сбивчивые требования, которые, как он мне посмеиваясь пересказал, сводились к возврату каких-то вещей и жен, сбежавших от их мечтаний, сумасшествия и алкоголя. Больше обитателям всевозможных палаток и разных биваков, часто разбиваемых у входа в Ленсовет, «патрон» останавливать себя не позволял, проскакивая, как спецпоезд мимо полустанка с чужими пассажирами.

В колоннадах и залах Мариинского дворца еще остывала доперестроечная Россия. Депутаты к тому времени жили в нем уже скученно, остерегаясь прочего разного населения, заменяя общественно-полезные дела склоками, переизбирая и назначая самих себя с одного поста на другой в зависимости от перегруппировки склочничающих, комбинируя развал городского хозяйства по принципу «кто кого».

Беда всех революций заключается в том, что к власти рано или поздно приходят люди с полным отсутствием необходимых профессиональных данных, но с успехом выдающие себя за имеющих их. Создавалось впечатление полного невостребования этой перестроечной чехардой компетентности вообще. Невзирая на предвыборный звон, знания и профессионализм, похоже, перестали быть нужными. В этом легко убедили всех, даже Историю. Ее, пожалуй, легче всего...

Объективности ради следует отметить: среди депутатов попадались цельные, сильные, готовые устоять перед соблазном и любыми испытаниями личности, ориентирующиеся только на голос своей совести. Общий же слой, на манер грибного, был несъедобен. Поэтому дикий разгул лицемерия, грязных страстей и беспросветных лишений захлестнул страну в дальнейшем.

Собчак, как-то в бане сильно распарившись и немного выпив, глядя поверх меня на облупившуюся от сырости и жары стену, ни с того, ни с сего угрюмо спросил сам себя: «Кому и зачем мы несем эту демократию и рынок? Очухается вся эта гоптолпа, когда мы, по ее просьбе, этот демократический рынок ей устроим. Но будет уже поздно!» - с какой-то тогда не понятной угрозой закончил он.

Не берусь судить, что было искренним: его деятельность или короткий банный монолог, но все, в чем он принимал участие, была одна большая, непрекращающаяся панихида по стране, Родине, всему близкому и дорогому любому нормальному, не ослепленному ненавистью к собственной матери человеку.

В большой приемной с круглым столом и устланным ковром полом мой коллега Павлов отбивался от посетителей, время приема которых уже прошло по причине опоздания Собчака на работу, что никак не могла взять в толк какая-то старушка, сохранившая легкость девичьих движений и умение стыдиться за других.

Не успел я сосредоточиться на завтрашнем дельце с «Пари-Матч», как на меня прямо наскочил «народный избранник» Смирнов с отрешенным видом человека, которому только что сорвали попытку застрелиться накануне собственной смерти от туберкулеза. Обычно он, не являясь членом Президиума Совета, постоянно посещал заседания и выступал по всем рассматриваемым там вопросам, требуя себе слова поднятием правой руки со сжатым кулаком и скорбно опущенным, обглоданным страданием лицом, как это делали на Олимпиадах чернокожие спортсмены, протестуя против апартеида.

- Что вы творите? - взвизгнул он.

- Пока ничего. Только приехал, - опешил я.

- Почему, будучи каким-то помощником, позволяете себе вычеркивать мой вопрос из повестки дня Президиума? - шипел он, пытаясь боднуть меня лбом в подбородок.

- Я бы, вероятно, смог это сделать, если бы мне попалась повестка дня, - попытался отшутиться я.

- Так это не вы?

- Нет, не я!

- Тогда все равно не делайте этого никогда! Иначе долго тут не наработаете, - закончил внезапно он и унесся подбитой вороной через анфиладу дворцовых комнат в александровско-ампирном стиле, мимо колонн, вокруг которых полегли эпохи, мимо зеркал, отражавших молодость не одного десятка истинно породистых поколений.

Опять пытаюсь собраться с мыслями об организации фона для проникновения Собчака на вкладку французского журнала. Кроме того, необходимо проверить готовность организаторов встречи с избирателями и подобрать хоть какой-то статистический материал для выступления «патрона». Уединиться и продуктивно поработать возможности нет, постоянно кто-то отвлекает. Несколько часов разворованы суетой и почтой. Времени на согласование с «патроном» наметок плана уже нет, поэтому начинаю действовать на свой страх и риск, полагая, что хуже сделать не смогу, а лучше некому.

После подборки статданных и полной утряски всех нюансов по организации встречи с избирателями, я уточнил время начала концерта и позвонил жене «патрона», а затем связался с командующим военно-морской базой В. Селивановым - «каталожным» адмиралом, могучим, спокойным и прямым. Я попросил его дать завтра катер для похода Собчака в Кронштадт и осмотра фортов. Адмирал ничуть не удивился, но о цели экскурсии спросил. Скрывая главную задачу - попозировать Собчаку для «Пари-Матч» - я стал вдохновенно конструировать какую-то чушь, типа «из коммерческих соображений, в связи с созданием зоны свободного предпринимательства, требуется взглянуть на акваторию залива, форты и город с моря»... В общем, о катере, месте и времени договорился. Однако сделал это адмирал как-то неохотно. Возможно, сказывалась полная потеря ориентации в непривычных структурах новой власти. Трудно было сразу разобраться, кто есть кто. Ведь полномочия исполнительной власти были тогда у Щелканова, а кресло главы Совета еще не все корреспондировали с возможностями и блистательным будущим Собчака. Впрочем, в причине сдержанности адмирала могу и ошибиться. Не исключено, что она была в отношении Селиванова к самой личности Собчака, а не к его креслу.

Около двух часов дня я зашел в роскошный кабинет стиля «ампир», где застал «патрона», стоявшего в нерешительной позе ровно по центру представительского кабинетного поля, между беломраморным камином и длинным красного дерева столом для заседаний, в полировке которого отражался через окно купол Исаакия. Надо заметить: за несколько промелькнувших месяцев Собчак очень полюбил эту гулкую, по-лубочному позолоченную, огромную кабинетную пустоту. Без нее обходиться уже не мог, но уютно тут себя еще не ощущал. Письменный стол так и не освоил, используя его огромную столешницу разве что для возлежания черного, нового, красивого кейса, подаренного ему Павловым, цифровой замок которого «патрон» не мог осилить, похоже, из-за неспособности запомнить пятизначный код.

Я кратко изложил идею похода в Кронштадт на катере с возможностью пофотографироваться на совершенно неожиданном фоне, естественно, умолчав, что обо всем уже договорился. Собчак оживился необыкновенно, как барышня, предвкушавшая безопасно-бесплатный занимательный пикничок, но осведомился, где мы возьмем катер. Тут мне пришлось воспользоваться старым адвокатским приемом околпачивания клиентов, когда им рассказывают о неимоверных трудностях выигрывания дела, наперед зная, что оно уже выиграно. После этого я напомнил ему о часе встречи с избирателями и передал отпечатанные статданные для выступления. Собчак меня окликнул уже на выходе из кабинета и велел доставить на встречу с избирателями журналистку одной из центральных московских газет.

«Материал о встрече она использует в статье обо мне», - видя мой вопросительный взгляд, пояснил он. Стало понятным: подготовку своего места в Истории «патрон» начал не с «Пари-Матч».

Эта журналистка для ее возраста была безобразно красива, с привлекательной не по годам фигурой, обтянутой комбинезоном цвета молодой гадюки в начале лета, когда тепло, кругом зеленая, сырая трава и много лягушек. Вчера она внезапно появилась в приемной, столкнувшись нос к носу с Собчаком, который сразу расплылся светлым пятном, как одинокий фонарь, порой видный с самолета в непроницаемой илистой мгле, когда ночь черна и неподвижна. Глаза «патрона» заметались, как у пуделя в предчувствии прогулки, пируя на выпуклостях змеиной спецодежды. Он тут же пригласил гостью в кабинет, по пути не отрывая волнительного взгляда от архитектуры ее тела и экстерьера, поэтому чуть было не налетел на торец огромной золоченой двери. Владелица кудельков белых волос пробыла в кабинете недолго, после чего «патрон» сам вывел ее в приемную. Глаза у обоих были пусты и умны, сочетая любезность с непреклонностью.

В школу мы приехали минуты за три до намеченного часа. Актовый зал был уже полон. Все разглядывали «патрона» тогда еще с доброжелательным интересом. Собчак тут же без разминки полез на сцену, а я стал искать место для журналистки. Путаясь по залу, заметил ехидного депутата Скойбеду с нерастраченной антисобчаковской ненавистью, само образование которой, я думаю, можно было объяснить лишь молодостью непородистого азарта. Вокруг него роилась маленькая кучка активистов, разделявших его точку зрения. Пришлось предупредить об этом Собчака. Он со сцены снисходительно улыбнулся. В области отрицания всего депутатского корпуса в целом «патрон» уже достиг больших высот. Поэтому отдельных депутатов Собчак просто не различал. Оратором он был превосходным, но пугал всех своей непоследовательностью, вероятно, будучи убежден в том, что публичное выступление, как и надгробное, никого ни к чему не обязывает.

Потолкавшись некоторое время и прислушавшись к началу выступления, я убедился, что «патрон» вышел на свой привычный преподавательско-ораторский редан. А это значило, что никаких внезапностей быть не должно, поэтому можно было смело ехать за его женой.

Вернулся я к концу встречи. Пока мы ехали, жена Собчака, судя по всему, вконец потерявшая покой при резком переходе от ничтожности к величию, стала менторским тоном повествовать, как она возвышается над всеми, заставляя себя читать «обязательные для ее сегодняшнего уровня книги», восхищаться надлежащими этому же уровню художниками, писателями, артистами, дирижерами и режиссерами и, конечно, стремясь презирать тех, кого требует теперь презирать ее новое общественное положение.

В общем, договорилась до того, что, в связи с высокой должностью мужа, нынче ее светлейший организм уже не воспринимает даже еду без нежного музыкального сопровождения разжеванного в желудок. Для этого она записала на магнитофон пасторальные мотивы в исполнении клавесина, скрипок, флейт, гобоя и фортепьяно. Причем под эту музыку требуется сидеть за обеденным столом сложив ноги так, чтобы приучить их к «третьей позиции», дабы в случае протокольной необходимости быть готовой вмиг пройтись жеманным менуэтом. Она также рассказала, что учится принимать позы, исполненные внутреннего достоинства и в то же время привлекательные для взоров самых знаменитых людей, внимание которых она теперь просто обязана сосредоточить на своей персоне.

Мы вместе поднялись в зал. Собчак в конце выступления попытался всех убедить в необходимости прыжка из социалистической распределительной системы в светлое царство свободы нищих. Затем предложил разобраться в антитезе начал русской общественной жизни и борьбе Ормузда с Ариманом, но чувствовалось, что он сам не до конца уяснил отношение к этой паре прочей исторической камарильи и поэтому строил свои фразы очень неопределенно, надеясь на подсказку из зала. Как правило, для красоты слога Собчак ставил прилагательные после существительных, попутно набрасывая характеристику всех, кого упоминал. Выходило неплохо и занятно.

Аплодисментов было немного. К недоумению «патрона», никто не заинтересовался Ормуздом, а все стали задавать вопросы о продовольствии, с которым становилось все хуже и хуже. Собчак всем все пообещал и стал протискиваться к выходу.

Уже когда мы подходили к машине, дорогу «патрону» преградил постоянный уполномоченный Выборгского Исполкома, не то Сацман, не то Кацман. В совершенно трезвом виде он стал наседать на Собчака с, вероятно, очень мучавшим его вопросом о строительстве какого-то торгового центра. Для этой стройки Сацман-Кацман хотел бы порекомендовать «патрону» одного своего приятеля, ныне живущего в Америке. А сейчас он предлагал Собчаку немедленно поехать с ним посмотреть, как он выразился, «удобное место» для этого строительства. «Патрон», не беря в толк, чего от него хотят, сделал попытку не ввязываться в диалог и обойти настырного рекомендатора, но тот был начеку, развесив перед Собчаком очень паршивую улыбочку, раболепную и ехидную одновременно. Жена нервно демонстрировала мужу часы и приглашения на концерт. Заметив, что «патрон» стал наливаться лиловой злобой, я вмешался.

В Филармонию мы не опоздали. То был не Шнитке и не Прокофьев, но Собчака меломаны приняли хорошо.

Когда я прибыл домой, полночь уже повисла и устало переругивалась редкими звуками уснувшего города. Чай вместо обеда, и то не каждый день, давал себя знать озлобленным утомлением, плюс напряжение от накатов подхалимствующего гнева тех, кого раздражала независимость и смелость.

Я давно, еще в тюрьме, перестал бояться смерти, а после реабилитации не стал пугаться жизни. Сейчас же с Собчаком, похоже, потерял счет времени. Подобные характеристики свойственны более червяку, нежели человеку. Нужно было что-то предпринимать, ибо помощник сиятельной пустоты не моя профессия. Впереди же был какой-то мрак, уволакивающий отпущенное жизнью время в черное, беспросветное, густое, как деготь, пространство.

Утро, на фотосчастье Собчака, разлилось холодноватым ветреным солнцем.

Катер терся о старый дебаркадер на набережной Красного Флота, около места, где когда-то стоял крейсер «Аврора» в ту памятную ночь семнадцатого года. Собчак прибыл в твидовом пестром пиджаке, прихватив в компанию автора своих будущих книг А. Чернова.

Нас встретил контр-адмирал, по военно-морскому четко и вежливо поздоровавшись с Собчаком, но даже не удостоив взглядом гвоздь программы - фотокорреспондента «Пари-Матч», ради которого все затевалось. Черноволосый, худой, очкастый француз помалкивал, ни слова не понимая по-русски.

Старый катер взревел по команде молодого капитана с ежикообразной головой, обутого в неуставные сапоги-вездеходы российских дорог. На Собчака тут же водрузили черную флотскую пилотку, сунули в руки бинокль и пригласили постоять около рулевого. Катер, развернувшись, ускорил ход и стал стягивать очертания набережных в реку. Чайки криком рвали воздух. На выходе из Невы от просторов залива потянуло сыростью. По мере нашего удаления, дома Васильевского острова проваливались в воду, а Кронштадт, наоборот, возникал из морской глади куполом своего собора.

Собчак, судя по хлюпающе-красному носу, совсем замерз. Пилотка и модный пиджак не грели, поэтому я пригласил «патрона» спуститься в кают-компанию, где его в полном безмолвии поджидал адмирал и еще какой-то люд. Сам же остался с командиром катера уточнить маршрут.

В салоне Собчак, сидя с немигающими глазами, отхлебывал чай и делал вид, что слушает адмирала, при этом думая о чем-то своем. Но как только адмирал замолкал, «патрон» тут же спохватывался и по звучанию последнего произнесенного собеседником слова пытался обнаружить о чем шла речь, после чего с достоинством продолжить. Такая «светская» манера беседы, когда каждый говорит о своем и слушает только себя, совершенно обескураживала адмирала.

Рядом с французом отирался какой-то гражданин, вероятно, из кронштадтских бизнесменов. Он сильно смахивал на где-то виденный мною портрет основоположника сионизма Теодора Герцля, только без бороды. Этот тип все время пытался навязать общую тему беседы о теории построения радостной индустрии отдыха на полностью развалившихся кронштадтских фортах. Его появление на катере, видимо, было спровоцировано моей выдумкой командующему о цели нашего пикника, поэтому Собчак, не ведавший этого, поглядывал на теоретика процветания с недоумением.

Незаметно за разговорами проступили в иллюминаторе очертания самих фортов. Делегированному командующим бизнесмену наконец удалось завладеть вниманием Собчака, склонившего к нему голову. Он, очень торопясь и волнуясь, стал хрюкать и харкать словами прямо в ухо «главного реформатора», безуспешно пытаясь развить свою мысль. В это время француз поманил пальцем «патрона» попозировать на палубе при подходе к Чумному форту. Собчак тут же «оделся» в выхваченные из моего нагрудного кармана темные очки «от Картье», оставив кронштадтского мечтателя с непроглоченной слюной. Тот так и не успел состряпать модель цивилизации этих мест, отчего его лицо стало вмиг ненормальным. А «патрон» уже показывал фотографу зубы, про себя повторяя английское слово «сыр», как учила его жена.

Справа через фарватер разваленными стенками и ржавчиной бесконечных пакгаузов спустился к воде Кронштадт - наш славный российской город каменных памятников побед, убийств и столетий. Всюду носились обалдевшие стаи чаек и гордые буревестники с городских помоек. Их криками ныл воздух.

Катер пришвартовался к стенке форта. Собрался покапать дождик. Фотограф торопил. Все резво соскочили на пирс и прошагали к бастиону по заросшим целебными ромашками мосткам причальной старины. Над крышей полуразвалившейся крепости, шарахнув воронью стаю, проревел гудок проходящего корабля. Чуть сбоку Собчака семенил в остатках валенок и ворковал голубком старичок-туземец, надо думать, сторож, только неясно чего. Он был аккуратно подстрижен, но одет в отчаянное тряпье. Француз сделал несколько снимков, и мы отплыли дальше.

На других фортах «осьмнадцатый» век также провалился в екатерининско-вольтеровский мрак времени. Всюду стыла дремучая тишина, изредка взвывая от тоски корабельными сиренами. День был смыт водой, сумерки развозились кораблями, теряющими вдали свои очертания.

При подходе к вставшему из залива городу все опять вышли на палубу, где парочка матросов тихо пела от холода разбойничьи песни.

Прощаясь, адмирал, думаю, так и не понял, зачем у него отняли выходной день.

Недели через две журнал привезли прямо из Парижа. В нем, кроме Собчака в полный рост и разных позах, были еще несколько фотографий Горбачева. Такое соседство в одном номере делало Собчаку недосягаемую честь.

Рабочий день был сорван. Собственное фото на вкладке «Пари-Матч» не отпускало Собчака от стола. Притулившись к дверному косяку, я тупо смотрел, как «патрон» баюкал взглядом журнал, косясь на него по-медвежьи то одним, то другим глазом.

Пройдет время. Уверен, что убежит, спасаясь от возмездия за содеянное, нынешний президент Горбачев. Он, как поговаривают злые языки, уже присмотрел себе дом в Швейцарии. Но какую страну украсит своим доживанием Собчак, я еще не знал. Завтра же он опять продолжит походя всех уверять, что хочет принести людям счастье, никого и ничего не имея ввиду конкретно.

Общеизвестно: чем грубее идеология лжи, тем легче ее приукрашать.

Среди многих слышанных мною экспресс-оценок Собчака самая меткая принадлежала одному из сотрудников Белого дома (американского). Этот «янки» присутствовал на короткой встрече Буша с Собчаком и впоследствии радостно выразил мне сложившееся впечатление, сообщив, что мой «патрон» «ба-альшой романтик в политике». Когда же я не понял, что это означает даже в переводе, он лучезарно, по-американски улыбнувшись, добавил: «Это, надо полагать, похуже, чем подлец в быту!»

Однако личное это его мнение или заодно с президентом Бушем, выяснить мне тогда не удалось. Ведь Россия еще только пыталась перевести на обиходный язык расхожее словечко «демократ». И еще никто не ведал, что «олигарх» в переводе с древнегреческого на русский означает «вор»...

Сентябрь

1991 года

ЧАСТЬ II

Глава 1

...Для создания хаоса и неразберихи в управлении государством, мы будем незаметно, но активно способствовать самодурству чиновников, расцвету бюрократизма, казнокрадства, взяточничества и беспринципности, возведя все это в добродетель, а честность и порядочность будут постоянно осмеиваться, тем самым станут никому не нужны и превратятся в пережиток прошлого. Хамство и наглость, ложь и обман, пьянство и наркоманию, животный страх и беззастенчивость, предательство и вражду народов - прежде всего, вражду и ненависть к русскому народу, - все это мы будем ловко и незаметно культивировать...

(Из Протоколов сионских мудрецов)

Наступил конец весне 1990 года. Уже давно улеглись страсти первых «самых демократических» выборов, а новые народные депутаты («нардепы») все еще никак не могли даже приобщиться к созиданию, клятвенно обещанному народу...

Ведомственную столовую Ленсовета охранять от набегов людей с улицы становилось все труднее. Кроме этого, большинству депутатов, похоже, сильно докучали различные, но постоянные ходоки. Поэтому пыл свободы вкупе с обещаниями, данными избирателям, испепеливший в самом начале преграды, барьеры и милицейские посты на подступах к исполкомовскому чиновному люду, у «нардепов» быстро перешел в жгучее, устойчивое желание сохранить только для себя вместе со столовой все приобретенное и завоеванное в упорной предвыборной борьбе с социализмом. Пропускной режим в Ленсовет был срочно восстановлен и значительно усилен новыми, неведомыми коммунистам формами, до каких предшественники даже додуматься не могли либо не захотели, или убоялись, ограничивая желание каждого попасть в здание лишь предъявлением на входе любого документа, удостоверяющего личность.

Модернизированную пропускную систему избиратели восприняли без особого протеста, хотя теперь даже с большими потерями времени и многократными приходами в бюро пропусков попасть простому человеку к своим обуянным принципиальностью избранникам стало очень проблематичным делом, так как дозвониться до не желавших этих встреч депутатов было практически невозможно. В общем, вдрызг разбитый после выборов старый бюрократический порядок спешно реставрировался, но в сильно искаженном, прямо-таки каком-то маниакальном варианте. Однако всех это почему-то устраивало. Я никак не мог свыкнуться и понять причину отсутствия всеобщего возмущения такой доведенной быстро до абсурда новой «барьеризацией», осуществленной одновременно с разрушительной «переделкой» вчерашнего советского аппаратного механизма, еще совсем недавно хотя и раздражавшего всех своей волокитой, но имевшего все же конкретные сроки рассмотрения и исполнения заявлений. Взамен родился злобный недоносок, полностью отторгающий любого обратившегося со своей бедой человека. Стало просто невозможно получить даже доступ к интересующему его чиновнику, а если это случайно происходило, и к тому же удавалось всучить новому «слуге народа» свою челобитную, то никто бы не удивился, обнаружив ее, спустя некоторое время, среди туалетных обрывков. Пошла какая-то доселе небывалая, с явным преимуществом свеже-чиновничьего аппарата игра в вопросы без ответов, но с громогласно-видимым желанием их дать. Стало образовываться некое недосягаемое для простых смертных депутатское могущество, как следствие присвоенных государственных возможностей, возложенных на них обществом.

Во взгляде многих «народных избранников» уже чувствовалось классовое превосходство. Депутаты, порой плохо скрывая ехидную улыбочку, предлагали ходокам преодолевать милицейский кордон, отделяющий избранников от народа, только с помощью телефона, доходчиво и терпеливо разъясняя раздраженным людям, что таким способом можно делать все, кроме детей, а потому, мол, вовсе не обязательно топтать полы кабинетов да отнимать их личное время. Если же кому-то и удавалось прорваться сквозь посты, то на них смотрели как на вломившихся в спальню в самый неподходящий момент.

Все избранники пребывали в состоянии какого-то депутатского аффекта вперемежку с приступами безграмотной самостоятельности, под натиском которых стройная многолетняя система управления городским хозяйством быстро разрушалась, создавая этим распадом особую, оживленно веселящую атмосферу всеобщей дурманящей услады.

Площадка внутренней лестницы при переходе от зала заседаний к туалетам стала местом не только постоянного курения с «трепами», но и беспрерывных «толковищ» для концентрации взглядов групп единомышленников, названных впоследствии фракциями. Депутаты там роились в дыму, пребывая на этой «работе» почти целыми днями, лишь изредка расходясь отдохнуть по залам и кабинетам дворца, где заседали выбранные ими комиссии. Изначальное чисто «броуновское движение» в рамках этой лестничной площадки впоследствии сильно замутилось дымящим и внимающим постоянным представительством разнообразных течений, группировок и фракций и стало носить нездоровый оттенок латиноамериканских парламентов просоциалистической ориентации. Но вскоре пришло время освободиться поголовно даже от подобных признаков социализма: вот тогда власть Советов депутатов, по традиции называемая советской, неприметно для постороннего глаза и приняла форму «демократии нового типа», озарив переливами свежих возможностей большинство завсегдатаев места для курения. И если раньше чиновники всех рангов лишь грезили за все брать взятки, то «демократы» их мечты враз осуществили.

Бывший дипломированный оператор угольной котельной низкого давления маленького пансионата, расположенного вблизи Репино и Комарово, а ныне бравый депутат Подобед (это фамилия), образец яркого борца против привилегий, о чем, надо думать, до сих пор с грустью вспоминают избиратели, отдавшие ему свои голоса для схватки с этим, как он уверял, столь типичным коммунистической власти злом, однажды предложил лестничным коллегам-курильщикам блистательный и дерзкий проект по захвату в частную депутатскую собственность разных загородных домов и земельных наделов, раскинутых в округе обогреваемого им ранее пансионата. Судя по его подкупающей искренним азартом напористости и уверенности в поддержке сотоварищей, справедливость этой затеи у Подобеда сомнений не вызывала. Отсюда можно было предположить: смелый замысел присвоения всенародной государственной собственности вынашивался и был выстрадан им давно, по всей видимости, еще в пору длинных зимних ночей бессонной кочегарной вахты, согревая будущего народного избранника сильнее, чем сам пансионатский котел, собственноручно расшурованный обученным оператором. Похоже, идея пришлась многим по вкусу, за что ее автор тут же, возле большой фарфоровой мусорной урны, до краев забросанной оплеванными окурками, был выдвинут возглавить одну из очередных депутатских комиссий, которой поручили спешно разобраться с этим важным для возжелавших стать владельцами чужой недвижимости делом. Сегодня можно только догадываться, какой ныне собственный капитал у бывшего кочегара, образовавшийся за счет доверия облапошенных избирателей.

Еще не окончательно потускнела надежда получить какой-нибудь приличный портфель в правительстве СССР, и поэтому Собчак мало обращал внимания на всю эту депутатскую тусовку, часто вслух сравнивая происходящее в руководимом им Ленсовете с возней меж кафедрами университетского факультета, который, как он считал, по праву бесспорного собственного превосходства ему наконец-то поручили возглавить. По крайней мере, в разговорах о ежедневных событиях он все время отмечал какие-то параллели между творимой суетой и прекрасно усвоенной им академической, кафедральной жизнью, судя по рассказам «патрона», насыщенной до предела многолетними постоянными интригами. Складывалось впечатление, что разработанную мною структуру аппарата управления он воспринял без видимого одобрения или хотя бы благодарности за оперативность исполнения именно по причине несхожести ее с привычными Собчаку в Университете факультетскими и кафедральными схемами. Вот почему, к примеру, значимость должности председателя Исполкома Ленсовета и его аппарата «патрон», сообразуясь со штатным расписанием своего факультета, первое время взять в толк вообще не мог, отнесясь к дружно и безальтернативно избранному на этот пост Щелканову по-своему безучастно, как, скажем, к необходимости обязательного включения в состав зарубежной делегации, отъезжающей на международный конкурс скрипачей, представителя службы безопасности, которому в достойно застойные годы даже вручали футляр от скрипки, чтобы он не резко контрастировал с основным составом. Трения начались позже, когда этот представитель (в нашем случае - Щелканов) потребовал саму скрипку, а также изъявил горячее, азартное желание поучаствовать в проводимом конкурсе, чем сильно изумил и озадачил руководителя делегации, коим считал себя Собчак.

Пока Щелканов занимался подбором своего аппарата и расстановкой кадров Исполкома, «патрон» все внимание сосредоточил на работе Союзного парламента, призванного, как потом оказалось, положить начало общему разгрому и разграблению СССР. Союзное правительство героически сопротивлялось, а уничтожить такой могучий организм, каким являлась наша страна, силами лишь одних периферийных депутатско-"демократических" гнойников было явно невозможно, ибо эти силы были, безусловно, пока еще слабы. Вот почему эту роль взял на себя основной костяк Верховного Совета СССР, руководимый и управляемый Горбачевым, который прекрасно понимал, что для окончательного развала страны власть незачем кому-либо сдавать, достаточно выпустить ее из рук, тем самым подав сигнал всем нижестоящим: «республиканским», «губернским», «волостным» и «уездным» депутатским формированиям. Кто же мог тогда догадаться, к чему все это приведет, и что избранные руками собственного народа разные собчаки поставят последнюю точку в истории СССР, а сам Верховный Совет страны, таким образом исполнив, возможно, неведомую многим его депутатам, указанную Западом задачу, после известных событий самораспустится, враз сделавшись ненужным, как отработанная ступень ракеты-носителя. Остатки этой, как вдалбливали всем еще недавно, «очень передовой демократической конструкции», тут же станут обзывать на страницах собственной же газеты «Известия» (замечу, органа самораспустившегося Совета Союза) «реваншистским», «консервативным», «реакционным», «тоталитарным», да еще каким-то «отребьем» и в конечном счете заклеймят «красно-коричневыми фашистами». Можно смело представить, что такую типично рыночно-базарную терминологию в целях дискредитации будут переносить на все нижеследующие избранные народом структуры, как только они, по мнению истинных хозяев и авторов разгрома, выработают свой позитивный ресурс в общем плане порабощения страны иностранным капиталом и очухаются от сотворенного, поняв, кем да зачем были использованы. Те же «Известия» по заявке своих новых владельцев, надо полагать, не преминут сообщить с язвительной издевкой и так вконец одурманенному «любимой» газетой читателю, что, мол, вы все от этих парламентов ждете, ведь они избирались еще по старой «коммунистической схеме» и в настоящий момент уже не отражают мнения ограбленного «демократизаторами» народа, а посему не имеют права на существование. То, что сам народ вряд ли будет в восторге от продолжения этого грабежа, об этом «Известия» стыдливо умолчат, скорей всего, завуалировав дальнейшее обнищание какой-нибудь мутной фразой типа «углубление реформ». А пытающихся раскрыть смысл этой фразы тут же причислят к «врагам нации» или антисемитам. Но это мы отклонились от темы нашего повествования, ибо еще живет пока могучая страна, а мои предсказания, дай Бог, не сбудутся.

1 апреля - точная середина между католическим и православным Благовещением - время особой силы всякой нечисти. Это также дата возможного компромисса между этими религиями для попытки совместного поиска преодоления смутного времени, но, как ни странно, она неизменно, из года в год превращается в «день общего смеха», когда считаются безгрешными даже вселенские обманы. Можно засвидетельствовать без труда: до начала апреля 1990 года наш народ, в отличие, к примеру, от сомалийцев, много десятилетий кряду даже не помышлял полакомиться «гуманитарной помощью», скорее, наоборот: полмира существовало за счет СССР. О том, каким образом после 1 апреля 1990 года «демократизаторам-реформаторам» удалось все промотать, сегодня еще есть у кого спросить.

Глава Исполкома Щелканов, в прошлом всеми признанный кадровый морской офицер, вдруг проявил странную набожность, несколько, так сказать, чрезмерную среди основного антиклерикального состава «демократов». Однако все посчитали это полезным общему делу и поэтому не обратили особого внимания на его призыв, рекомендованный мимоходом Собчаком, разрешить обосноваться в Ленинграде Русской Православной Зарубежной Церкви, что позволило бывшему военмору вместе с «патроном» быстро увязнуть в борьбе между непримиримыми инословными концессиями, ибо для плавания по этому извилистому теологическому руслу оба не имели достаточных знаний, собственной веры и твердых воззрений. После этого конфуза Исполком, управляемый моряком, осторожности ради объявил себя атеистическим в целом, но уважающим все виды вероисповедания.

Сам Щелканов в основном занимался лишь наймом себе заместителей и поэтому выказывал умеренно-реформистские устремления. Но уже подобранные им сотрудники во главе с рыжеватым Анатолием Чубайсом очень желали реформ, а для того, чтобы не повредить этим реформам, они их не предлагали, изредка попугивая народ только публичными заявлениями об интенсивной подготовке самих предложений. Это было достаточно мудро для их опыта и знаний, а точнее, полного отсутствия того и другого. Тем не менее в их возрасте они, к моему удивлению, понимали, что предложить какие-нибудь реформы, не представляя их последствий, значит навредить самим себе.

Толик Чубайс, в будущем один из главарей правительства «новой» России, позже метко прозванный «ваучером», изнывал от сознания скудности личных сбережений и собственных средств, при этом перманентно теснимый желанием сменить свой старый «Запорожец», ботинки и костюм на что-то более приличное, с первых же дней работы у Щелканова всерьез увлекся созданием приватного малого бизнеса, в частности, одного хитрого коммерческого банка, скромность первоначального оборота которого при возможностях его должности вызывала общие симпатии, убаюкивала конкурентов и пока не очень дискредитировала «демократов» в глазах нищающего населения.

Вообще же, начиная с первых дней прихода «демократов» к власти замышлялись великие дела, но творились невообразимые события.

Щелканов в наследство от старого Исполкома вместе с кабинетами, отделанными в духе «русского барокко» вперемешку со стилем «ампир», получил довольно толковых, а главное, знающих свою область и сферы деятельности заместителей. Оказавшись принудительно делегированным из армии на пенсию, этот военмор, поработавший до избрания его депутатом некоторое время грузчиком, чем и покорил избирателей, с решимостью, свойственной представителям такой известной уличными потасовками профессии, тут же под бурное одобрение поклонников уволил всех замов, сорвав их имена с номенклатурного небосклона дверных табличек. Затем, видимо, чтобы сбить след, он со сноровкой дежурного пожарного перемешал, как домино, сложившееся годами меж руководства неизменное распределение функций, обязанностей и направлений деятельности, после чего при помощи каких-то подозрительных нашептывающих личностей, назвавшихся социологами без определенной дипломом профессии, принялся спешно комплектовать сподвижников в свою команду, одним из первых в которую угодил вышеупомянутый новобранец - Толя Чубайс.

Рекомендации по отбору домогавшихся чинов и званий носили странный характер, но, что еще более поразительно, эта схема подбора была потом в точности повторена уже на уровне республиканского правительства.

Бывший грузчик неведомо зачем уверял всех даже с трибун в прекрасном владении иностранным языком. Я лично не слышал, чтобы Щелканов с кем-нибудь из постоянно вьющихся вокруг иностранцев беседовал без переводчика. Зато на нередко задаваемый ему вопрос, зачем, еще не вникнув в суть дела, он взял да «спалил» основной рабочий состав своих заместителей, этот кандидат в «дублеры Герострата» неизменно отвечал: «Незаменимые люди постоянно находятся только на Арлингтонском кладбище в США» (?!) (откуда он это узнал, одному Богу ведомо). Дальше он обычно присовокуплял: его самого трудовая цель - «демонтаж», правда, не договаривал чего, поэтому такой ответ своей полной бессмысленностью казался интересующимся очень глубоким по содержанию. Для демонстрации личного «демократизма» Щелканов свои поездки общественным транспортом на работу в Исполком разнообразил как мог различными мелкими приключениями. Однажды в автобусе к нему бросилась какая-то экзальтированная доступностью нового городского главы крашенная под медный самовар дама. Щелканов еле выпутался на нужной ему остановке из-под ливня ее волос. В другой раз, по его словам, какой-то подгулявший плюгавый рукосуй в налипших брючках, с грязной нашлепкой вместо усов, признав Щелканова, сперва захотел с ним поздороваться за руку, а уже затем съездить по уху. Кстати, узнав об этом, Собчак любые поездки общественным транспортом категорически отверг и начал поговаривать о необходимости личной охраны. Часто Щелканов, вместо обеда попивая пустой чаек в роскошном кабинете левого крыла дворца, всем своим видом создавал атмосферу забот, неустроенности и печали, но Собчаку не собирался уступать ни в чем: нарастил каблуки своих ботинок, за счет чего существенно поднялся в глазах окружающих и ходил с решительным выражением лица, как цыганский барон, виденный мною однажды в автоцентре Красного Села. Невозмутимость его была свойственна почти всем представителям новой власти, ибо частые, как по заказу, катастрофы, сопровождавшие их воцарение, уже сделались обычным явлением. Каждую неделю в стране что-то взрывалось, тонуло, сходило с рельсов, проламывало туннели. Повсеместно уже начинали гибнуть ни в чем не повинные люди, но это почему-то никого особо не обескураживало. Правда, еще не плюнули в лицо населению гадким заморским словечком «либерализация» и пока никто с трибун не поговаривал о замене социализма капитализмом, но «патрон», сперва потихоньку и как-то туманно, уже начинал призывать народ к переходу «на рынок» то ли «базар», после чего всюду в городе мигом стали плодиться, как поганки после дождя, всякие ларечки. Наступало золотое время расцвета коррупции в рядах собчачьих проконсулов.

Еще не были отвергнуты все нормальные и привычные нам представления о человеческих отношениях, и богатство не превратилось в исключительную цель и смысл существования.

Еще можно было заскочить к знакомым просто пообедать и они не смотрели на тебя, как на вымогателя.

Еще народ продолжал чувствовать потребность верить в кого-нибудь из собственных избранников. Мы еще все жили в стране, где не было проведено смерчеподобное разрушительное реформирование жизненно важных основ и устоев; где еще не пали промышленность и торговля; где культура и знания еще не покинули наш народ, который долго предпочитали всем другим «этносам» мира; где поля, питавшие столько миллионов людей, еще не превратились в необитаемые фермерами пустыни; где еще никто никого не убивал массовым тиражом и не сжигал дома ближних; где еще не понятным было выражение «ближнее зарубежье». События, после которых страна разрушилась и не смогла воспрянуть от потерь, а также возвратить прежнее величие, благосостояние и благочестие мира, еще только начинались. Дни неумолимо струились, как вода с концов сталактитов.

...Нам необходимо подорвать веру, вырвать из ума людей принцип Божества и Духа и все это заменить арифметическими расчета-ми, материальными потребностями и иными интересами...

...Наш пароль - сила и лицемерие, насилие должно быть принципом, хитрость и лицемерие - правилом...

(Из Протоколов сионских мудрецов)

В один из нескончаемой вереницы рабочих дней, когда солнце уже давно сгорело за шторами кабинетных окон, Собчак решил перед разъездом по домам заскочить куда-нибудь поблизости поужинать. Такое обычно случалось, если его жена уезжала. Кстати, нам нужно было продолжить неоконченный разговор. Я собирался сделать это в машине именно по дороге к дому.

Ужинали мы, как правило, не где попало, а в одном и том же месте - на 10-м этаже гостиницы «Ленинград», о чем я директора предупреждал заблаговременно. Нынче же «патрон» изъявил желание поесть внезапно, разрушив этим мой стройный план на оставшуюся часть суток. Звонить в «Ленинград» было уже довольно поздно, поэтому я вскользь поинтересовался, какое из известных по этой части заведений он сам хотел бы навестить. Собчак еще не мог привыкнуть питаться в номенклатурном одиночестве, и его постоянно тянуло на люди. Даже не подумав, он сразу назвал ресторанчик на улице Гоголя, что было совсем рядом. Там, как помнил «патрон», всегда имелось великолепное мясо, была прекрасная обстановка с тихими милыми людьми. Из рассказанного с блаженной улыбкой, вызванной приятными воспоминаниями, стало ясно: именно в этом полуресторанчике-полукафе-полуподвале Собчак с коллегами по юрфаку периодически прогуливал свои побочные доходы, такие, как, скажем, «премию по НИСу за освоение автотракторной техники на полюсе холода» или еще за что-либо подобного рода. Тут же отмечались собчаковские труды в соавторстве со всеми подвернувшимися под руку, позарез нужные ему в те времена, дабы защитить себя и своих дочурок от всевозможных превратностей судьбы. Здесь же, в полуподвальном заведении, «патрон» на деньги, отложенные для покупки столь необходимых в ту пору штанов, потчевал какого-то ответственного идеологического урядника из университетского парткома, дабы он был к нему более благосклонен и помог вне очереди вступить в так требуемую ему тогда партию. В общем, в «приличное» местечко со своими компашками шлялся будущий мэр, и, как я уразумел, тем стенам было что вспомнить. Я же там не был ни разу, видимо, потому, что профессором стать не сумел, правда, и не стремился им быть. Что туда влекло самого Собчака в прошлые времена - то ли умеренные цены, то ли кухня, то ли укромность, - «патрон» не сказал.

Пока мы ехали до этой самой «жевальни», Собчак ни с того ни с сего рассказал мне о каком-то коллеге, профессоре-расстриге, окружившем себя на своей кафедре одними смазливыми аспирантками. Появление средь них первого аспиранта-мужчины он всем объяснил упадком собственной потенции. Я не совсем понял, зачем «патрон» перед ужином поведал о бурных университетских половых буднях блудливого ученого, но заподозрил, судя по объявленной причине появления аспиранта, что речь, «к счастью», шла вовсе не о нем самом.

Собчак, издалека разглядев толкучку перед входом в знакомый ему полуподвал, сильно опечалился и еще больше проголодался. Чувствуя его неистребимое желание посетить сегодня именно это притягивающее памятью былых гурманистических утех пристанище, я припарковал машину и отправился на разведку, попросив «патрона» немного подождать. Возможно, в сравнении с университетской столовкой именно это место было собчаковским стартом в прекрасную, по его прошлым меркам, жизнь, подслащенную сорванными гонорарчиками, поэтому я решил сейчас сделать все возможное для возвращения «патрона» хоть на вечер в тот былой праздник.

Не желая будоражить заждавшихся попасть внутрь, пришлось сперва идти ломиться со двора, где среди груды грязных ящиков я обнаружил металлом обитую дверь, предусмотрительно запертую снаружи на большой висячий замок.

У центрального входа, в хвосте очереди толпилась и дружно лузгала семечки, поплевывая по сторонам, стайка молоденьких барышень. Судя по цедящимся «матюкам», выражению их лиц, а также качеству «боевой раскраски», с невинностью они расстались намного раньше, чем со школьной формой, и теперь к целомудренному восприятию ими любой возникшей реальности уже никому нельзя было пробиться сквозь толстый наносной слой успевшего у них окаменеть цинизма. Поэтому мажорным голосом пожилого мая пришлось попросить «прелестниц» расступиться, а не то шагнуть через них. Мелкие урки у самых дверей, взволнованные моей просьбой, стали играть в вольности, преградив вход, но, озаренные посетившей меня нехорошей тюремной мыслью с соответствующим жестом, враз отпрянули, вяло урча. За дверьми передо мной предстал в фуражке вагоновожатого 30-х годов бесформенный швейцар из породы великолепно ощипанных бройлеров с парой молодых шалопутов-подручных. По всей видимости, в места заключения он еще только собирался, поэтому по галстуку и костюму ошибочно принял меня за интеллигентика, опившегося нарзаном, и стал всячески препятствовать проходу, выказав сперва пути резко континентального конституционализма, а уж затем перейдя к мелко-уголовной тематике и угрозам. Однако после неожиданной взбучки тут же полинял и уже без звука вместе с какой-то угрюмой расстрельной рожей запустил вовнутрь.

Оценивая предварительное впечатление от публики на входе в этот, судя по всему, филиал центра по разрушению нравственного иммунитета общества, ужин с Собчаком вполне мог состояться в очень занимательной атмосфере.

Перед гардеробом болталось на одном месте существо с вываренными до белизны глазами и ресницами. Было бы совсем неплохо портреты подобных субъектов продавать на этикетках водочных бутылок, чтобы, прежде чем выпить, жаждущий мог усмотреть, какие последствия его ожидают. Я заглянул в зал. Он был душно полон. Публика соответствовала местечку и времени, была многочисленна и блестяща.

Молодая, вконец искучерявленная электробигудями, отдаленно похожая на женщину особа с подносом подсказала мне, где обнаружить администратора. Я поперся на кухню. У раздачи шнырял одинокий, молчаливо-старательный повар со следами недоедания на лице, окаймленном эмбрионами бакенбард, взлетевших стрелками от порочных зубов к большим розовым ушам. Его загорелые до запястья руки, какие бывают у «могилей» закрытых для общего захоронения кладбищ, были шустры и хватки. На мой вопрос о месте лучшей поимки администратора он только сплюнул куда-то под свой прилавок прилипший к нижней губе, давно потухший «бычок» сигареты и сощурил желтоватые глаза в шельмоватой улыбке. Рыская дальше за кухней по какому-то проходу катакомбного типа, я нагнал прилежно покачивающийся стан, как оказалось, принадлежащий администраторше со свежеотреставрированной физиономией и декольте, где гулял весенний ветер. Она приостановилась и окинула меня приветливым взглядом ядовитой змеи, уставшей от посетителей зоологического террариума. Не дав ей открыть рот, я тут же поведал о сплошной голодной жизни всех холостяков, убежденных, что ощущение сытости недостижимо, и предложил сегодня доказать полную несостоятельность подобных утверждений двум оппонентам, пожелавшим вкусить весь ассортимент убедительных доводов. Мой рассказ не возымел желаемого действия, даже наоборот. Мне было сообщено, что эта легенда выдумана для одиноких женщин, мечтающих выйти замуж. Судя по металлическому звучанию голоса, одинокой она не была и предложенную мною в разговоре тему прекрасно знала, ибо, вполне вероятно, имела паспорт, уже не раз тронутый штампом загса. Что касается мужа, если в настоящий момент он имелся, то, глядя на решительный вид администраторши и манеры, ему вряд ли предоставлялась возможность уныло размножаться, имея в качестве жены такого капрала в юбке. Прикинув все это, я резко сменил тон, давая понять, что после того, как во втором веке до нашей эры финикийцы выдумали деньги, которые стали потом делать в любых количествах, быстро и качественно поужинать двум мужикам в таком заведении, где мы с ней находимся, перестало быть проблемой. Она, как и предполагалось, сразу меня поняла. Все детали мы тут же обсудили. Место я выбрал сам, в углу зала за столиком на двоих. Все, что было на кухне, заказал и, прежде чем отправиться за Собчаком, наверно, заждавшимся меня, еще раз на всякий случай окинул взглядом помещение. Ничего особо примечательного для подобных мест я не заметил ни среди сидящих, ни в интерьерах. Над нашим столом, видимо, для прикрытия чуть обшарпанной стены красовалась картина, на которой неизвестный художник превратил обнаженное женское рабочее тело в сложную систему не совсем впечатляющих трезвого зрителя линий. Невдалеке от нее застыл за стойкой, медленно надувая бело-розовые пузыри из «жвачки», бармен, вялый, словно припорошенная первым снегом трава, с недовольно-удивленным лицом, как у случайно пойманного на улице таксиста, которого захотели нанять простые старики-пенсионеры, не способные своим ходом добраться до дому. Отказ в такой поездке таксист обычно объяснял искренней уверенностью, что, по имеющимся сведениям, подобные пассажиры должны были уже давно, словно мамонты, исчезнуть без его помощи из жизни и тем самым не мешать ему зарабатывать.

В дымном зале блуждали плотные молекулы негромких разговоров и хихиканий. Все было абсолютно спокойно.

Собчак почти задремал, но обаятельно разулыбался, узнав, что все устроилось. С утра было довольно прохладно, и «патрон» поверх костюма надел свою нейлоновую куртку, потрепанным видом которой он в недавнем прошлом завоевал симпатии избирателей, слоняясь с мегафоном у станции метро «Василеостровская». Я попросил оставить ее в машине, чтобы не вызвать демонстрацию протеста владельцев сданной в гардероб приличной одежды.

Помня мой «приветливый наезд» при первом заходе, «боец» на дверях изумленно уставился на Собчака, отчего я определил, что он смотрит иногда телевизор. Мой недавний своеобразный, на специфическом жаргоне монолог, вероятно, навел швейцара на мысль о тесном сотрудничестве «патрона» с мафией.

Пока Собчак мыл руки и любовался собой, я разглядывал дверь туалета, на которой в сжатых выражениях были отражены основные моменты интимной жизни большинства посетителей. Из туалета «патрон» проследовал через зал с видом идущего к трибуне и сел за указанный мною столик, озираясь вокруг яркой улыбкой. Его появление внимания жующих особо не привлекло, что «патрона» задело, хотя удивляться тут было нечему: он еще не стяжал вокруг себя мировую славу с деньгами и обязательным, всеобщим почитанием, поэтому каждый находящийся в зале, несмотря на его приход, продолжал спокойно заниматься своим ресторанным делом. Правда, при виде Собчака змеей-администраторшей враз овладела хлопотливость курицы-несушки, да бармен перестал надувать пузыри и сплюнул.

Нам тут же подали сациви из пожилого, но тощего петушка, лодочку с измученными шпротами, посыпанными прелым луком, и салат из давленных овощей. Затем нас ожидало мясо, давний, но сохраненный вкус которого и сопутствующие этому воспоминания сегодня завлекли «патрона» под эти своды.

- Да, тут, похоже, многое изменилось, - пробурчал негромко Собчак, наливая в свою рюмку коньяк и выглядывая побольше шпротинку, с какой начать. - Вот, например, что тут в это время делают не получившие еще даже аттестат зрелости? - продолжил он, указывая глазами на соседний стол.

Я, не поворачивая головы, скосился. «Патрон» был явно не прав. В замеченных им школьницах зрелости было минимум на десять аттестатов. Они мило и уютно ворковали с весело подпитым ровесником Собчака, который, судя по обильному хаосу накрытого стола, смахивал на лауреата шальной квартальной премии за успешное окончание разграбления своего кооператива. Как только «патрон» неосторожно остановил на нем взгляд, «ровесник-лауреат» тут же, чуть привстав, церемонно раскланялся, вероятно, этим давая юным спутницам понять, что он и Собчак знакомы. «Патрон», не ответив на приветствие, быстро отвел глаза, тогда «лауреат» стал биться в смехе, как вынутая из воды рыба, и подавать нашему столу всяческие знаки внимания. В общем, повел себя так, будто в штанах припекло, после чего громко заявил, ни к кому не обращаясь, о своем безграничном «демократизме» и приверженности всем программам «демократов» разом. Даже при беглом осмотре места действия было и без того сразу ясно: его «демократизм» действительно не имел границ, соперничая разве только с собственной блиц-программой патологической любви к бабам. Еще, пожалуй, в этом «безграничном демократе» соединились плохо две крови, отчего его лицо казалось асимметричным, поэтому нельзя было сразу понять, сердится он или шутит. Барышни, обеспокоенные волнительной активностью своего клиента, тоже обратили внимание на «патрона». Хорошенькие головки - одну в кудрях, напоминавших мутную пену, другую с белыми волосами, похожими на слипшиеся макароны из вагона-ресторана, - они склонили к ушам своего ухажера, видимо, спрашивая, кто это. «Лауреат», тепло икнув, резонно и громко уведомил всех присутствующих поблизости, что пред ними «главарь ленинградских демократов» Собчак. После того, как я вынужден был четвертовать его взглядом, он затих и деловито занялся закусками с десятиклассницами, прекратив демонстрацию своих незаурядных демагогических способностей. «Патрон» зарделся и, посчитав презентацию себя залу законченной, обратился ко мне с патетическим, но тихим восклицанием о том, до какой степени дикости довел социализм личность, что ставит перед «демократией» первоочередную задачу по возрождению культуры на базе новых общечеловеческих ценностей. Приведя меня этим пассажем-вступлением в состояние внимательного и почтительного слушателя, Собчак начал, пережевывая вместе с салатом, пересказ какой-то запомнившейся ему доктринки, вероятно, из цикла предвыборных баталий, о необходимости постепенного вхождения СССР в число «цивилизованных» стран мира и предшествующих этому великому событию различных мероприятиях по «культивированию» нашего нищего пока только умом народа, который «патрону» представлялся не более чем перемешанной тестообразной, безропотной, безучастной и пассивной, а потому безликой массой, хорошо поддающейся искусным рукам немногочисленных формовщиков-пекарей; одним из них, безусловно, он считал себя. В своем, как обычно, убедительно-страстном монологе с овощами, видя невозражающее внимание, порой подавляющее самокритику, «патрон» договорился до вывода о том, что цивилизация нас вообще не коснулась, и место СССР, в этом смысле, где-нибудь в верховьях реки Амазонки. Этот вывод он легировал фамилиями Канта, Бабеля (вероятно, «патрон» оговорился, имея в виду Бебеля) и почему-то Фрейда вкупе с академиком Сахаровым, восхвалять которого Собчак начал только после его смерти. Запальчивость декламатора иссякла вместе с салатом. У прошмыгнувшей мимо официантки я заказал повторить приглянувшееся «патрону» блюдо и, пока его несли, позволил себе не согласиться с услышанным. По Собчаку выходило: достаточно поменять общественные приоритеты человеческих устремлений, сыграв на своекорыстных рвениях, свойственных, в чем был уверен «патрон», всем без исключения людям, одновременно лишив их завоеваний социализма в виде защиты, опоры и опеки со стороны государства, как тотчас умственное одичание закончится, и звезда процветания культуры, науки и прочих прелестей прогресса непременно взойдет над нашим потускневшим небосклоном, ибо должен будет запуститься механизм борьбы за выживание одиночек среди голодной стаи, который враз заставит человека много, вдохновенно и качественно трудиться, только уже на собственное благо, а это, само собой, послужит началом великого зарождения нового общества свободных от государственной соцповинности и потому очень цивилизованных людей, не в пример сегодняшним. Тут «патрон» скосил глазом в сторону унявшегося охмурителя соискательниц аттестатов зрелости. Единственная сложность такого всенародного перерождения, по мнению Собчака, состоит в строгой идеологической дозировке пропагандирования самой этой идеи, дабы, как выразился «патрон», «не повторить ошибку коммунистов», долгое время махавших у всех перед лицом красной тряпкой, чем был вызван, несмотря на бесспорные для простого люда преимущества социалистической системы, массовый «бычий синдром». Для достижения этой «блестящей» цели необходимо будет подчинить себе все источники информации: радио, телевидение, газеты, чтобы с их помощью доводить до исступления народ подстрекательством к овладению государственной собственностью и воспитанию у каждого желания превратить свой дом в филиал художественных останков Эрмитажа. Что же станет в результате с самим Эрмитажем, со страной и, в конечном счете, с большинством ее населения - об этом средства информации обязаны будут умалчивать.

Насколько я понял, одним из «великих» дел, которые замышлял Собчак, было зачатие слоя, а еще лучше - целого класса воров по профессии и погромщиков по призванию, на чьих плечах можно будет двигаться дальше к «светлому будущему», но уже в «цивилизованной» компашке.

В общем, неплохой планчик изложил Собчак, сам пока не выказывая сопричастности к генетическим наклонностям этого зачатого им социального опорного слоя, призванного умертвить без всякой классовой борьбы, а методом сперва дробления, после разъедания и разложения изнутри, на манер действия раковой опухоли, все другие, доселе известные нам классы: рабочих и прочие.

- Если же их лидеры попытаются мобилизовать народ против «демократии», то новой власти нужно будет решительно с ними кончать, - заключил Собчак.

Как кончать - с массовыми жертвами представителей этих классов или без них, - «патрон» не пояснил.

Из услышанного выходило, что «демократия» - это не более, чем дымовая завеса или вроде того, за которой будет удобно и безопасно воровать. Это ширма для разрушителей страны, которая, пока идет разграбление государства, будет через средства массовой информации крепко держать общественное мнение в нужной кондиции, не давая народу разглядеть тех, кого она прикрывает.

Суть «приобщения к миру общечеловеческих ценностей» Собчак понимал почти дословно - как возможность хапать и красть все, на чем остановится глаз, разумеется, в объемах, прямо пропорциональных личным способностям и занимаемой должности. Относительно своего воровского таланта «патрон», по-видимому, не сомневался, поэтому считал необходимым всех торопить быстрее разрушить старые моральные и законодательные барьеры, чтобы скорее добраться самому до этих «общечеловеческих ценностей».

Подобная позиция Собчака после нескольких маленьких рюмок коньяка, притом с закуской, меня озадачила. До этого момента ничего похожего мне от него слышать не приходилось. Ко времени нашего разговора общественное настроение, вызванное началом развала страны, динамично ухудшалось. Правда, газеты вовсю старались вдохнуть оптимизм массам, вероятно, поэтому «демократы» еще не встречали всеобщего поношения и оплевывания.

В ту пору, веря в искренность теоретических заблуждений Собчака, я сказал ему, что путь, который он предлагает, вовсе не ведет, по его выражению, к «окультуриванию народа», ибо эта дорога - исторически вниз, а не наверх. Если же он хочет доказать себе очевидное всем, то для подобных экспериментов предпочтительней было бы избрать страну типа Берега Слоновой Кости, а не один из всемирных балансиров, после разрушения противовеса которого может рухнуть вся мировая конструкция. Что же касается культуры и вообще путей повышения интеллектуального уровня народа, то тут, чтобы наглядно убедиться в пагубности его предложения, которое приведет, бесспорно, к обратному результату, достаточно вспомнить байку про одного великого философа. Он как-то, прогуливаясь со своими многочисленными учениками, вступил в беседу с повстречавшимся, вероятно, знакомым, очень богатым, но одиноким человеком. Этот богач из зависти к наличию окружения, внимающего каждому слову философа, заявил мудрецу, что вместо умных мыслей, знаний и красноречия у него есть много золота, великолепные рабыни и прекрасные вина, а посему стоит только предложить все это ученикам философа, как они тут же, стремглав, перебегут к нему. Ученый согласился с ним, пояснив, что такая задача намного легче его, ибо богач тянет людей вниз, а мудрец старается поднять наверх.

- Как фамилия этого философа? - перестал жевать Собчак.

- Черт его знает! Не помню. Да в ней ли дело? Знаю только, что прогуливался он по каким-то садам Ликея. Но лучше на Верховном Совете эту байку в качестве демонстрации своей эрудиции не озвучивать, так как за полную схожесть с историческим источником не ручаюсь, - пошутил я.

По внешнему виду повара и закуски было нетрудно предположить, сколь много желудков разбилось о блюда этого заведения, однако «патрон» ел с аппетитом и удовольствием. От расхваленного Собчаком мяса я ничего хорошего также не ждал, будучи уверен, что и оно приготовляется местными общепитовскими предпринимателями исключительно по рецептам доктора Мальтуса, автора научной идеи искусственного регулирования численности населения Земли, исключающей размножение людей с безответственностью трески в отрыве от кормовой и производственной базы нашей планеты.

Разговаривая с «патроном», я исподтишка постоянно оглядывал зал. За спиной Собчака сидели две пары. Парни ели, пили и молчали, девицы постоянно щебетали, поглядывая «патрону» в спину. По их искренне-нежному отношению друг к другу представлялось, что этим девушкам пока еще не удавалось влюбляться в одних и тех же. Вдруг та, что сидела спиной, встала и направилась мимо нашего столика к выходу. У нее была фигура, вошедшая в моду за последний год, но с талией и ногами нового сезона. Природа оборудовала ее всеми признаками щедрой плодовитости. Костюм-тальер шел ей изумительно. Сама она казалась очаровательной. Каждый ее шаг мимо столов порождал воспаление глаз у многих мужчин, прекративших враз жевать. «Патрон», завидя такую проходку, даже не смог проглотить шпротинку. Ему в новой должности, похоже, было трудно согласовывать свою сильно развитую в Университете физиологическую потребность с еще действующей незабвенной прокоммунистической, депутатской этикой и моралью, а посему в вопросе об этом виде секреции он постоянно наталкивался на серьезные трудности, которые приходилось преодолевать, порой презрев свой страх. Девушка на мгновение замерла у нашего столика и окинула Собчака наигранно равнодушным, чуть презрительным взглядом, как смотрит женщина обычно на того, кого она хоть раз уже успела обмануть. «Патрон» поперхнулся, чем рассекретил свою восприимчивость. Шпротинка застряла окончательно. Изо рта Собчака торчал ее хвост, как из клюва цапли. Я заподозрил неладное. Это мгновение не нарушило чарующую прелесть королевского хода, которым девушка удалилась в сторону общественных туалетов. Задержанный глоток перешел у Собчака в тепло и выступил бисером пота на лбу, а пойманный взгляд вооружил его мстительным лиризмом. Он тут же мне поведал, что собой обычно представляют «стельные коровы». По рассказу чувствовалось: эта тема им неплохо освоена. Я всегда подозревал, что в подобных делах именно невежество, жлобство и мещанская ограниченность являются порукой для сведения знакомства с животными этой категории.

Спохватившись и успокоившись, Собчак резко переключился, спросив меня, чем сейчас занимается Щелканов и его «шустро-безграмотный» заместитель рыжий Чубайс со «своей шайкой молодых, но уже талантливых экономистов».

- Насколько мне известно, ничем - начал доклад я. - Сам Чубайс с того дня, как из завлаба сильно зашарпанного института сделался зампредом Исполкома, похоже, подгоняет под высокую должность свою внешность, не расстается со шляпой даже за столом во время обеда. Что касается самого Щелканова, то он чтит все нововведения депутатов-"демократов" и потребляет в значительных количествах вино, которое почему-то именует «сухарем», а тару «патроном». В промежутке между этими делами он продолжает подбирать кадры по одному ему ведомому принципу. Так, Щелканов предполагает, - продолжал я излагать, - портфель главы культуры города дать поносить очаровательному, живому, необыкновенно деятельному чиновнику из Петрозаводска, завсегдатаю тамошних театральных кулис и куратору всех заезжих кордебалетов, невзирая на то, что личные цели переезда в Ленинград этого «обаяшки», очевидно, не совпадают с чаяниями и проблемами наших, пока еще известных, театров и других, уже дышащих на ладан, очагов культуры.

Далее. У Щелканова затевается какая-то новая должность заместителя по социальной политике. Подозреваю, что в будущем она может быть переименована: «по борьбе с социализмом». Для занятия этой должности рекомендован видный функционер, один из самых упорных и последовательных борцов за победу социализма в прошлом. Таким образом, исходя из здесь услышанной от Собчака теории, вполне возможно, что врагов частной собственности и противников ограбления жителей нашего города зарождающимся демокапиталом будет преследовать, к их позору и обиде, свой же товарищ по партии. А его добровольный, без какого-либо принуждения переход на сторону врага будет являть собой наглядный пример легкого предательства, подчеркивающий неверие в пропагандируемые оппозицией идеалы. Судя по всему, есть все основания полагать, что эта кандидатура будет одобрена большинством депутатов.

- Скажи, пожалуйста, какие разумные и дальновидные люди, - пробормотал Собчак, постукивая пустой рюмкой по ополовиненной бутылке и явно недоумевая, говорю я это всерьез или нет.

- Зама по работе со всеми правоохранительными органами уже тоже подобрали, - продолжил я как ни в чем не бывало. - Это отставной судья, преданный делу «демократизации» любой правовой системы и усилению защиты общества от посягательств спешно формируемой новой администрацией организованной преступности. Правда, судя по публичным рассказам его бывшей жены, им помыкает одна дама, пребывающая в пылу окончательного расцвета и возраста, когда женщины еще достаточно привлекательны, чтобы не растерять старые связи, но уже не настолько увлекательны для заведения новых, поэтому в их жизни наступает самая иной раз счастливая пора «сентябрьских хризантем» и они отдаются с душой только интригам. Если эту кандидатуру депутаты одобрят, то упомянутая дама, благодаря своему превосходству над тем, кем помыкает, вполне сможет скоро превратиться в яркую гражданку и величественный домашний символ «демократии», правосудия и истины в первой инстанции, который потом будут моделировать на безответных жителях нашего города.

Тут Собчак вновь подозрительно покосился на меня, но, заметив, что я откровенно шучу, разулыбался тоже.

- Идет активный поиск замены начальника ГУВД Вощинина, - уже серьезно продолжал я.

- И что? Есть кандидатуры? - довольно равнодушно спросил «патрон».

- Есть. Первая - депутат России Травников - начальник РУВД Фрунзенского района; вторая - Крамарев из следственного управления ГУВД; и третья, похоже, Робозеров - кандидат наук, преподаватель, в прошлом талантливый сыщик. Все трое полковники милиции, примерно одного возраста.

При упоминании фамилии Крамарева Собчак оторвал глаза от ковыряния вилкой мяса.

- Нет, - поспешил уточнить я, - это не киноактер, сбежавший сперва в Израиль, а затем в Голливуд. Этот еще хуже, хотя и чем-то похож.

«Патрон» шутки не принял и занялся снова мясом, качество и вкус которого оправдали все мои смелые ожидания, поэтому я продолжил разговор, не жуя:

- Чиновники всех рангов, старые и новые, споро создают всякие ассоциации и предприятия, пугая общественное мнение и вызывая зависть у депутатов своим меркантильным возбуждением. Особенно отличаются синдикалистским пылом все имеющие отношение к разбазариванию государственного имущества.

- Куда же смотрит Щелканов? - «Патрон» плесканул в рюмку еще немного коньяка.

- Как куда? - переспросил я. - Надо думать, вперед, в «светлое рыночное будущее», как и свежерожденные новобранцы-коммерсанты, активно выступающие за преследование вчерашних правителей и демонстрирующие твердую решимость отвергнуть подоходный и все другие налоги, хотя бы на воистину золотое время разграбления страны, вплоть до ее выбрасывания в виде большого, но уже не огосударствленного, а как бы ничейного куска на мировой рынок недвижимости. Что вызовет на этом рынке, бесспорно, сильный общий переполох, как в незабвенный период скупки Африки. А наши ребята-коммерсанты к тому времени будут уже с деньгами, умыкнутыми у нашего же бывшего государства. (Вот и станут некоторые из них действительными владельцами своей бывшей страны и ее народа, за что здесь перед подачей мяса, как я уразумел, меня и агитировал «патрон». - Ю.Ш.)

- Кроме этого, полное незнание практической экономики Чубайсом и его командой позволяет надеяться на расширение всех видов спекуляций, быстрое разграбление банковских государственных ресурсов и большое оживление в жульнических делах. Демгазетки типа «Смены», живущие скандалами, уже ликуют от воровского ажиотажа, дутых спекуляций и всяких махинаций. А Чубайса все хвалят за то, что он не якшается с опасными для разного рода аферистов союзными структурами и людьми, наделенными сознанием государственной ответственности. Молодец парень! Далеко пойдет! - закончил я.

- Из какого слоя Щелканов рекрутирует себе аппарат? - не давал мне Собчак уйти от, видимо, занимавшей его темы.

- Если судить по тем, кто нам уже известен, то это просто разный сброд - знакомые знакомых без какого-либо общего профессионального знаменателя, но в большинстве своем мучимые комплексом политической неполноценности, а также страдающие по чинам и званиям. Поэтому подобные люди не смогут критически взирать на плачевность результатов собственной деятельности и ничто не заставит их свернуть с упрямого продолжения объявленной ими разрушительной реформации, если они ее всерьез начнут, состязаясь меж собой в способах насилия над народом. И нельзя будет уже ничего добиться, взывая к их разуму, ибо управляться они будут лишь ориентирами собственной выгоды да страстями.

- Ну это уже слишком, - заметил Собчак. - Как это не свернуть? Да используя такие «демократические» факторы, как свобода вообще и свобода слова в частности, можно легко установить невменяемость и неспособность любого руководителя по его делам.

- Полагаю, подобное вряд ли будет возможным, - мягко перебил его я. - Ибо безумие и бред при управлении государственными делами официально зафиксировать практически невозможно. Что касается свободы как таковой, то если она внедряется насильно, как сейчас, это и есть обычный террор. Только на этот раз «демократический», который выражается в свободе сильного творить беззаконие над слабым. В кого, например, тыкнет пальцем Собчак, тот враз без права защиты окажется виноватым, ибо при всеобщей суверенизации и такой свободе, о странных формах которой повсюду говорится, этому без вины виноватому в итоге негде будет даже обжаловать решение пальца Собчака.

- Вот и отлично, - встрепенулся «патрон».

- Возможно, и отлично, если относительно Собчака. Ну, а если против? Тогда мишурой о свободе слова уже не помочь, ибо когда разные стаи волков грызутся, то каждая упорно будет считать именно свои клыки священными и пытаться доказать это лишь итоговым количеством порванных глоток противников, - стал я сворачивать разговор, видя, что он почему-то вовсе не нравится «патрону».

- Кстати, - чуть помолчав, спросил Собчак, - а чем кончилась проверка, которую затеяли эти депутаты-крикуны по результатам выборов меня в Ленсовет?

- Да пустяки! - с удовольствием переключился я. - Простое зондирование на устойчивость. Правда, говорят, они обнаружили какие-то бюллетени избирателей, проголосовавших за Собчака, но, как оказалось, умерших еще до выборов. Если же это действительно так, в чем я лично очень сомневаюсь, и за Собчака, выходит, проголосовали покойники, то такой популярностью можно только гордиться. О подобной редчайшей известности даже в загробном мире, думаю, нелишне заявить с любой трибуны, - пошутил я.

«Патрон» озарился стоимостью нового словесного пассажа и с воодушевлением резюмировал банальность о том, что мир верит только успеху. Это доказывается даже при помощи голосов покойников. И поэтому, подчеркнул он, главным является лишь конечная цель, во имя которой идет борьба. Отсюда следует, что всякие побочные дела по пути к этой цели, в принципе, являются пустой тратой времени.

Я опять перебил, поинтересовавшись, правильно ли понял, что если путь, по которому, например, идет мужчина с женщиной, не ведет в постель, то все разговоры по дороге считаются пустой тратой времени? Так, что ли? Опять пресловутое: цель оправдывает средства?

Собчак на эту шутку ограничился замечанием по поводу полного раскардаша в моей голове. Однако мне было уже не уняться, поэтому я вновь спросил о главной конечной цели, во имя которой, не выбирая средств, готов воевать он сам.

«Патрон» устало взглянул на меня, словно на студента, которому несносный профессор вынужден втолковывать азы:

- Успех ведь может быть и личным. Скажем, стать безгранично богатым. А?! Чем не достойная цель? - изрек он и заговорщицки подмигнул.

- Богатым? Но если начинать с нуля, то следует отдавать отчет и знать за счет чего либо кого, - продолжал недоумевать я. - Как же тогда условности, которые преступать нельзя? Ведь общеизвестно, что капитал, превышающий официальный доход должностного лица, может возникнуть у него лишь по чьему-либо завещанию. В противном случае превышение дохода без завещания во всех странах одинаково называется преступлением, независимо от того, «демократическая» это страна либо «тоталитарная и не цивилизованная».

- Вот именно, «не цивилизованная», - буркнул патрон и посмотрел на часы.

Возможно, ему становилось со мной все ясно.

Ресторан уже покинули многие посетители менее возвышенного и более дешевого образа мыслей, чем у Собчака. Рассчитываясь, я оправдал самые смелые ожидания ставшей вмиг очаровательной администраторши, после чего довез «патрона» и проводил до дверей его квартиры на седьмом этаже. Пожимая мне руку, он вдруг сказал, что я ошибки множу уже промышленным способом (?!) .

Город спал. Шаги гулко раздавались по пустым тротуарам.

..История, как и сама жизнь,
складывается не только из блоков событий,
но и из цемента подробностей...

...По плодам и узнаете их, - учил Христос.

Часы истории продолжали бить в обстановке всеобщей расхлябанности и бестолкового распихивания никому не известных, но отовсюду рекомендуемых кадров на должности, освободившиеся под мощными ударами депутатских волн.

В описываемое время депутатский слой всех уровней был однороден разве что своей антикоммунистической направленностью, объединенной почти всеобщим стремлением к ликвидации шестой статьи Конституции СССР о приоритете КПСС в жизни страны. Тогда еще никому в голову не приходило обозвать прошедшие «на ура» выборы «однопартийными» и самих «избранников народа» - людьми, «рекомендованными исключительно партией», а поэтому, как часто приходится слышать теперь, «не отвечающими интересам обновления России». Полагаю, что подобный вывод в ту пору был бы просто нелеп, ибо все еще совершенно отчетливо помнили: главным и необходимым условием успеха на выборах для каждого кандидата в депутаты считалась яркость и ярость хуления именно КПСС.

Боялся ли Собчак потерять Богом и депутатами дарованное ему, совершенно без учета собчачьих личных качеств, место? Поначалу, можно смело сказать, что нет. Он даже в общих чертах предполагал возможность потери им этой, пока еще не «хлебной» должности, для чего зарезервировал и длительное время сохранял за собой кресло завкафедрой в Университете, получая там постоянно за такую «страховку» четвертушку оклада и поэтому ничуть не страшился, порой без особой нужды, безобразно глумиться в публичных разглагольствованиях о том, что самый ничтожный его студент, законченный идиот от рождения, нашедший себе пристанище, как это часто в жизни бывало, именно на юридическом факультете, «даст фору сто очков вперед» любому народному избраннику, которых теперь «судьба-злодейка» всучила ему учить уму-разуму, да к тому же почти бесплатно. Подобными принародными оценками умственного и образовательного потенциала «избранников»" иногда с помощью телевидения «патрон» успешно концентрировал и объединял «нардепов» в ослепляющей к своей персоне ненависти.

Однако по мере привыкания «патрона» ко вкусной, обильной, бесплатной пище и другим благам, располагаемым его должностью, а главное, обозрев захватывающие, развернувшиеся перед ним перспективы неограниченного, не облагаемого никакими налогами личного воровского дохода, притом валютного, не в пример гонораришкам за прижизненные консультации, даваемые прежде за мелкую плату разной публике, сутяжничающей по разделу имущества, или другим незначительным подачкам от разных подозрительных кооперативчиков, Собчак в травле депутатов стал более осмотрителен и боязлив. Накал обличения вскоре пошел на убыль, а собчачье сердце, наоборот, наполнялось пламенной любовью к подаренному судьбой чину, и порой уже начинал сковывать настоящий страх за его утрату, поэтому Собчак стал часто публично говорить о тяжести возложенной на него депутатами ноши и готовности тут же сложить полномочия, «если того захочет народ». Такой словесный блудливый каламбур был верным признаком желания закрепиться на стуле у стола с портфелем, ибо «патрон» великолепно понимал всю правовую беспомощность оформить это «народное хотение».

Истины ради следует заметить: Собчак вовсе не рвался возглавить именно законодательную или, как он сам стал именовать, «представительную» власть. Он прекрасно и быстро уразумел: для извлечения личного дохода нужно добраться до права распоряжаться городской собственностью, а это в руках лишь исполнительной власти. Вот почему схватка с Щелкановым из легкой взаимной неприязни профессора к грузчику быстро вступила в непримиримую фазу скорейшего накопления арсенала разрушительных аргументов для генерального сражения. Каждую минуту в ход могли пойти все без разбора средства, а раскладка сил представлялась явно не в пользу «патрона», так как подавляющему большинству депутатского корпуса, бесспорно, был милее Щелканов. Собчак это хорошо сознавал, но исправить положение изнутри не мог, поэтому на повестку дня вставала подготовка операции по обращению за помощью и поддержкой к населению. «Патрон» разговоры со мной часто стал сводить к обсуждению различных вариантов организации этой операции, тем самым, вероятно, прощупывая искренность моего отношения к нему и способность осуществить замышляемое. Я тогда еще не догадывался об истинных мотивах, побудивших Собчака использовать население города в помощь достижению своекорыстных целей и поэтому после серии душещипательных наставлений направил свою не требующую практического восстановления работоспособность на подготовку проведения всех нужных для этой операции мероприятий.

Как-то перед обедом через приемную навстречу помощнику гордо прошагал соплеменник потомков «рыцаря в тигровой шкуре». Он был в рубашке без пиджака вкупе с истертой жизнью шевелюрой. Вежливо, насколько позволяло ему происхождение, этот кавказец поинтересовался, где он может видеть Собчака. В последнее время с большим трудом удалось притушить вспыхнувшую деммоду забредать кому не лень, просто так, походя, покалякать к «патрону». Ходоков стали потихоньку рассеивать, поэтому я, с некоторым удивлением воззрившись на визитера, поинтересовался целью этого незапланированного прихода. Ничуть не смущаясь, он, исполненный до краев спесью, с превосходством и громко разъяснил мне, что является не только бывшим коллегой по Университету, но и приятелем Собчака, к которому его привело сугубо личное дело. Настырность горца была более чем достаточной для необходимости доложить. «Патрон» этого соискателя встречи действительно прекрасно знал по спорткафедре, к услугам которой постоянно прибегал, бесплатно добывая себе различный спортинвентарь, однако выслушать просьбу бывшего университетского собрата категорически отказался, заявив, чем несколько удивил меня, что «новые времена требуют замены старых приятелей». После чего указал мне гнать «прежнего сослуживца в шею». Выйдя в приемную, пришлось сдержанно объяснить гостю, что Собчак, к сожалению, занят и принять его сегодня не сможет. «Соратник» «патрона» по Университету мне не поверил и несколько раз переспросил, действительно ли знает Собчак, кто именно находится в приемной. Я утвердительно кивнул. Тогда у него поползли вверх пушистые гусеницы южных бровей, и началось что-то схожее с нервным коллапсом. Видимо, для собственной устойчивости, а может, чтобы я не сбежал, он поймал меня за пуговицу пиджака и, напирая 'грудью, как пьяный матрос, стал, брызгая слюной, сбивчиво объяснять, что собой на самом деле представляет, по мнению университетской общественности, Собчак, который, если ему что-то было нужно, даже по мелочи, всегда готов был сколь угодно унижаться перед любым, лишь бы добиться своего. При этом, однако, всегда забывал возвращать долги. В общем, расписанные им личные качества «патрона» могли смело украсить портрет не слишком авторитетного завсегдатая тюремных нар. Помятуя об университетских нравах и зная, что моего собеседника привел к Собчаку личный, я бы сказал, меркантильный интерес, можно было без оговорок оставить высказанную им оценку «патрона» на совести разгорячившегося просителя с лицом кавказской национальности, но, дабы пресечь дискредитирующие Собчака разговоры, следовало хотя бы попытаться ему помочь, что я тут же и сделал. Видя мое участие и поэтому чуть успокоившись, «приятель» Собчака, уходя, все равно сверкнул темными глазами, вслух пообещав присутствующим уничтожить «патрона» при первой возможности, как он выразился, «за подлость». Мне подумалось: если таких желающих найдется хотя бы с десяток, что было вполне вероятно, судя по оглашенной характеристике, то осуществление высказанного сгоряча обещания могло оказаться очень реальным. Это подозрение подтвердил через пару дней сам автор угрозы, возможно, не удовлетворенный оказанной мною помощью, а скорее всего, вновь приведенный под своды дворца затаенной личной обидой. Он, словно жених после свадьбы, одуревший от ожидания, наскочил из-за колонны на случайно проходящего через ротонду Собчака и стал тут же дерзко требовать удовлетворить свою просьбу. Хорошо, что эта сцена закончилась не в духе встречи Кирова с террористом Николаевым. «Патрон» почти пустился наутек и юркнул в кабинет, вход в который преследователю преградили помощники. После этого случая Собчак принялся усиленно заговаривать о поиске средств для содержания телохранителей. Мы аккуратно обговорили этот вопрос с генералом Курковым, пока еще начальником УКГБ. Он оценил услуги своей службы в 60 тысяч рублей годовых, но депутаты на проходящей сессии наотрез отказались субсидировать для защиты Собчака требуемую Курковым сумму. Впоследствии еще после нескольких аналогичных инцидентов и «товарищеских встреч», выработавших у «патрона» привычку постоянно опасливо, по-воровски озираться, на помощь пришел Б. Ельцин, отрядивший из своей охраны бойцов числом, в несколько раз превышающим количество телохранителей бывшего члена Политбюро Романова, приснопамятного своими, по слухам, сногсшибательными привилегиями.

На этапе перехода страны из одних рук в другие, при торжестве повального безумия, пропаганда человеконенавистнических «демократических» идеек уже вовсю бушевала даже на районных депутатских слетах. Среди разных выплеснутых на поверхность, а потому обнаруженных пороков и искренних заблуждений свою веру в необходимость продолжать дело разрушения и развала страны «демократы» и разные отпочкованные ими «реформаторы» сохраняли в полной неприкосновенности, ибо к ней они стремились не прикасаться, чтобы не подвергать ее правильность даже сомнению. Возбуждаемые взмахами крыльев быстро летящего времени, они продолжали бездумно громить все на своем пути к какому-то «рынку». Осмысление будущего методом использования даже элементарных знаний и накопленного человечеством опыта было признано всеми «реформистами» самым ненадежным средством для строительства «светлого завтра» и потому без всякого сожаления отброшено. «Демократы» решили: народ нужно не просвещать и подготавливать к грядущим переменам, а просто «освобождать», поэтому демпресса, задыхаясь, наперебой стала убеждать, что люди окажутся вмиг счастливыми, как только получат возможность свободно испытывать страх за завтрашний день. При этом все кто попало экспериментировали над жителями города, тем самым внося свою персональную лепту в чинимые измывательства и обман околпаченных избирателей. Именно тогда кто-то выдумал, а потом это стало расхожим лозунгом, что наша страна очень нуждается и «радикальных реформах», только в каких конкретно - никто не говорил. В итоге жизнь большинства населения оказалась более чем жестокой, ибо народные избранники, как они сами пояснили, пытались улучшать ее во имя какого-то, схожего с навязчивой идеей, «прогресса» за счет реформирования созданных ими же ужасающих неурядиц, хотя любому было ясно, что организованный «демократами» беспорядок не может способствовать вообще никакому прогрессу, так как нет страшнее врага для него, чем сам беспорядок. Демгазетки предлагали наперебой поддерживать возбуждение в народе, которое, по мнению демпропагандистов, должно было сильно ослабить правительство СССР. Причину же самой начавшейся разрухи и обнищания рекомендовалось валить на партию, чем добиваться ее полной дискредитации в глазах озлобевающего населения. В «демократиках» поражала одна, свойственная почти всем им черта: стоило только любому из них «выйти в люди» и получить депутатский мандат, как человек тут же начисто забывал о своих обещаниях вместе с желанием подавляющего большинства избирателей не расставаться с социализмом и смело, но без шума, бросался в строительство неведомого никому, а потому чуждого всем первобытного капитализма. Было понятно, что без общего дирижера подобные метаморфозы происходить не могут.

«Реформаторы» восторженно любовались производимыми ими разрушениями и собственным невежеством. Правда, разрушалось не все так быстро, как они того хотели, ибо средства защиты страны были колоссальны.

Собчак блаженствовал в безответной несправедливости и продолжал отдавать на службу «реформации» всю убедительную яркость и пылкость своих речей, подбадривая себя результатами этой деятельности по уродованию города и искажению умов. Проворству и предприимчивости его в этом направлении уже никто не мог помешать. Народ же становился, словно по заданной программе, безучастен и пассивен.

Управление городским хозяйством разваливалось на глазах, как разъедаемая кислотой ткань. Новая районная администрация команды и приказы городских организаций в полном объеме игнорировала, так как исполнять их еще не умела. Вот почему ярко вспыхнула кем-то подброшенная в этот пожар идея самостийности, и районы вдруг разом захотели отделиться от города (?!). Из Кронштадта доходили упорные слухи про группу депутатов, выдвигавших требование об организации там вольной территории на манер государства Сейшельские Острова с обязательным выводам всех советских войск, которые, видите ли, «будут вредить дальнейшему укреплению независимости» вольных островитян и поэтому станут рассматриваться ими в некотором смысле как оккупационные (?!). Кронштадтского депутата, который донес это известие Собчаку, «патрон» долго и пристально разглядывал с подозрением на диагноз.

Вместо подготовки к зиме и организации других важных и нужных жителям района дел местные власти занялись разным псевдоэкономическим блудом. Районы, словно опарышами, стали кишеть всякими неизвестно кем и для чего придуманными «обществами», «ассоциациями», «концернами» и другими сомнительными новообразованиями, но с обязательным участием местной администрации в будущей прибыли каждого из них на этой бестоварной ярмарке тщеславия.

Складывалась довольно парадоксальная ситуация. Прежде чем отделиться от города, районы решили сперва объединиться для выработки совместного текста ультиматума городским властям. Стало известно, что руководители районных администраций собираются по субботам вместе, обсуждают задачи по самоизоляции, где делятся уже накопленным опытом и планами по заражению всех бациллами вольнодумства с целью быстрейшего инициирования вспышки эпидемии сепаратистских настроений масс.

«Патрон», мало интересуясь происходящим в районах, не желал знаться с этими «райбунтарями» и, посмеиваясь, старался не обращать на них никакого внимания, почему-то абсолютно уверовав, что в случае чего он быстро укротит там очередное сумасходство при помощи сокращения числа самих районов в городе и их переименования. Тема разных переименований всего, с чем не справлялись, была очень модной, но кто подсунул Собчаку еще и идейку с ликвидацией некоторых районов, - ума не приложу. Весь этот комплект «смелых замыслов» тоже попахивал клиникой.

Я же решил, что если стихийно возникшее субботнее сообщество районных единомышленников ввести в спокойное русло регулярных встреч с Собчаком, то атаманский угар елочных есаулов может пойти на убыль, после чего они запросто смогли бы заняться делами, действительно необходимыми населению районов. Но прежде, чем предложить это Собчаку, нужно было самому побывать хоть на одном «субботнике» этих вожаков.

Спустя неделю первый же посещенный «сходняк» главарей районных Советов и администраций произвел на меня неизгладимое впечатление. Я долго не мог отделаться от ощущения, что смысл и тексты большинства услышанных там речей могли бы сильно огорчить, скажем, врачей больницы имени Скворцова-Степанова. В большом актовом зале одного из районных исполкомов собралось около сорока человек. Быстро наметилась очередь выступающих, куда, похоже, вошли все присутствующие. И понеслось... Каждый оратор начинал свою речь с приоритетного поименного приветствия собравшихся и ругани всех вместе за нерешительность и разные неясные грехи. Трибуна постоянно оглашалась призывами к свершениям, обещаниями побед и подбадривающими рекомендациями, как быстрее и сильнее разбогатеть. Из этих выступлений следовало, что минутные вожди всех мастей были окружены, как мед мухами, неслыханными ранее всевозможными искушениями и постоянным соблазном. У нескольких заговорщиков имелись довольно большие бороды, которые, когда они с жаром говорили, гневно сотрясались, словно пустой мешок из-под овса, одетый на морду голодной лошади.

Все наперебой предлагали новые формы и образы правления, доселе никому не известные, при этом утверждая, что действуют от имени народа. Однако по легко угадываемым разрушительным последствиям их предложений было похоже, что население об этом не знало, но верило им, а посему допускало углубление общего «котлована» под строительство «светлого здания» будущих обещанных всем преобразований.

Каждый участник этого «слета» на свой лад прославлял задачу преобразования районов в плутократические территории, где под видом «демократического правления» стал бы безнадзорно и бесконтрольно праздновать победу и господствовать освобожденный от гнета законов жулик средней руки. Подобной или близкой к ней точкой зрения был зачат будущий лозунг, развешанный впоследствии пред взором уже ограбленного народа о том, что «нужны не единицы-миллионеры, а миллионы собственников».

Все речи заканчивались среди полного невнимания, но под бурные аплодисменты. Многие публично с трибуны признавались в каких-то денежных поборах, сильно смахивающих по технике исполнения на обычные вульгарные взятки, несмотря на заверение о необходимости получения их исключительно ради нужд района. Какой-то маленький, близорукий, взъерошенный человек в своем выступлении с неожиданным гневным пафосом заявил, что сами по себе небольшие размеры этих поборов лишают их получателей всякого оправдания в дальнейшем, ибо брать нужно зараз как можно больше. После этого он с мужеством, даваемым близорукостью, спокойно перенес презрительные взгляды из партера. Ему почему-то совсем не аплодировали. К этому следовало бы добавить, что эти «слуги народа» районного уровня вовсе не так уж обогащались, как принято считать сейчас. С тех пор, как ликвидировали старый центр по распределению привилегий, каждый новый чиновник стал брать ровно столько, сколько мог, но, будучи ограничен грабительством других себе подобных, естественно, был не в состоянии добиться относительно высокого дохода при таком «взаимном контроле». Этим, вероятно, и объясняется районная строгость нравов по сравнению с городскими аналогами.

К концу этого искреннего «шоу» какой-то пожилой блаженный меланхолического вида, вероятно, заподозрив во мне, скромно сидящем в уголке зала, антидемократического шпиона, стал привязываться с требованием представиться, после чего я, к удивлению опознавших, также вынужден был выступить со скрытыми пожеланиями скорейшего выздоровления всем присутствующим.

На следующий день я уже смело звал Собчака посетить в очередную субботу место, где собирается эта «высокочтимая» публика, привлекающая всех своими призывами к развитию разнообразных пороков в районном масштабе и расшатыванию последних, чудом уцелевших устоев государственности. На мой взгляд, подобные встречи «патрона» нужно было сделать регулярными, дабы удержать районных «реформаторов» в рамках всеобщей адаптации. Собчак со мной согласился и дал задание подготовиться к их очередной сходке, которая была намечена на ближайшую субботу.

Утром в день первой намеченной встречи, о чем я заблаговременно предупредил районных «робеспьеров», в приемной замельтешил Анатолий Моргунов. Мы с ним шапочно были знакомы давно. Этот тележурналист, с лицом бабы-яги бальзаковского возраста мне всегда был чем-то неуловимым определенно симпатичен. Если не ошибаюсь, то именно с его непосредственным участием родилась довольно популярная продолжительное время городская информационная программа «Телекурьер», где он был бессменным ведущим. Эта программа, как и любая другая, имея свой отведенный ей вниманием зрителей срок жизни, постепенно состарилась, но сделала Толю узнаваемым повсюду.

Послонявшись молча вокруг разных посетителей, топтавшихся в приемной в этот субботний нерабочий день, и, видимо, сориентировавшись в обстановке, Моргунов с решимостью литерного поезда попытался проскочить в кабинет «патрона», пристроившись в кильватер к приехавшему не знаю зачем Георгию Хиже. В результате неудавшейся попытки проникновения ему пришлось поведать мне о цели визита. Постоянно хватаясь за свои и так не собиравшиеся падать большие роговые очки, он рассказал, что какой-то предприимчивый человек, совладелец антикварного магазина или даже двух, собирается поделиться собственным коммерческим успехом и подарить Собчаку очень дорогую картину. Что касается самого Моргунова, то он хочет запечатлеть для сведения горожан сам этот «исторический» момент дарения.

Я расспросил Моргунова о дарителе, сильно усомнившись, что глава города захочет принять дорогой подарок, да еще публично, из неизвестно чьих рук. Моргунов на высказанное мною сомнение, имея ввиду «патрона», с подозрительной уверенностью заявил, что я плохо разбираюсь в людях. После чего стал настаивать на быстрейшем докладе об этом Собчаку, так как сам даритель картины с подрамником, оказывается, давно ждет своего часа у спуска к воде на Стрелке Васильевского острова - фоне, который, по мнению тележурналиста, будет очень выгодно оттенять на экране это событие. Таким образом, «невеста», выходит, была уже давно готова, оставалось только срочно и вне графика уговорить «графа Оболенского», как не совсем к месту пошутил Моргунов. Мое пояснение того, что у Собчака должна сейчас состояться очень важная встреча с главами районов, Толя слушать не стал и опять предпринял попытку ворваться в кабинет. Пришлось доложить об этом Собчаку, ничуть не сомневаясь в отказе. «Патрон», узнав про картину, к моему изумлению, сразу безоговорочно согласился принять дар в любом месте от кого угодно и даже вместо намеченной встречи, при этом очень заторопился, чтобы не упустить дарителя. Присутствующий здесь же мой коллега Павлов чуть не потерял дар речи от расторопной готовности Собчака стать публичным объектом для дарения неизвестно чего, от кого и за что.

К спуску мы подъехали на тогда еще неприметной белой «Волге» со специально не запоминающимися государственными номерами. Нева серебристой от ветра грудью, как и в старые времена, напирала на Стрелку острова, стремительно растекаясь на два рукава и наглядно доказывая, что в одну и ту же воду реки дважды вступить нельзя. Внизу у самой кромки диабазовой площадки стояла в подрамнике приличных размеров картина с изображением морской закатной глади на старинном фоне нашего города.

Я слабо разбираюсь в живописи и зачастую ориентируюсь простым визуальным восприятием, а тем более не знаю рыночной стоимости картин, поэтому с интересом выслушал встретившего Собчака дарителя, который Моргуновым был представлен как большой знаток цен всех без исключения произведений искусств. То, что это «спец» по антикварной части, вполне доказывалось его обликом - короткой борцовской стрижкой и роскошным, входящим в деловую моду двубортным костюмом с дорогими валютными туфлями. Сам его вид, как потом оказалось, произвел на «патрона» неприятное впечатление, полагаю, по причине отсутствия в ту пору у него самого подобного костюма и таких же штиблет, но картина привела его в трудно скрываемый восторг. Собчак тихонько, не для микрофона Моргунова, даже поинтересовался у дарителя, сколько она может стоить, если решить ее продать. Антиквар, потупив иглы пламенеющих глаз, объяснил «патрону», что сто тысяч ему не представляются большими деньгами (это была середина 1990 года), а потому дарит он ее «от чистого сердца». Говоря это, «даритель» больше смотрел в телекамеру, чем на Собчака. Сцена на Стрелке, в общем, получилась натянутой, даже с учетом радости немногочисленных зевак, случайно попавших в кулисы кадра. Картину в машину уложил сам «антиквар», но подрамник почему-то оставил себе.

Собчак сделал вид, что потерял интерес к происходящему. Когда мы прощались, счастливое лицо было только у Моргунова. По дороге «патрон» не проронил ни слова, сидел в машине нахохлившись, сбоку разглядывая подарок. Я попытался у него выяснить адрес стены, которую он собирается украсить. Видя его нерешительность высказать сокровенное, я стал мягко уверять в целесообразности - с учетом публичного принятия этого дара - повесить картину где-нибудь в Мариинском дворце. «Хотя бы на первое время», - пришлось уточнить мне, заметив, как он хмурится. Так и не выказав желания, «патрон» приказным тоном буркнул подобрать ей место в кабинете.

Тут уместно вспомнить, что над письменным столом, как уже описывалось, во всю кабинетную ширь, выше задрапированной золотистым штофом потайной двери, дающей возможность исчезнуть в любой момент не только из самого помещения, но и здания, висела огромная картина, изображавшая Ленина, шагавшего по набережной бурной Невы, на фоне Петропавловской крепости, по всей видимости, с точки зрения художника, олицетворявшей оплот царизма. Когда Собчак стал вдруг беспартийным, он велел эту картину немедленно убрать. Я пригласил в кабинет директора Русского музея Гусева, который долго ерошил свою бороду, соображая, чем из запасников вверенного ему музея он сможет ее заменить, чтобы закрыть большое, не выгоревшее пятно на стене. Кроме этого, над камином в приемной также висел в полный рост и, похоже, натуральный, портрет бывшего нашего вождя, который уже несколько раз вызывал раздражение порвавшего с прошлым перелицованного Собчака. Он потребовал заменить и его. Не знаю, по какой причине, но место от этого портрета так и осталось впоследствии пустым. Подаренную картину я решил водрузить над беломраморной плитой кабинетного камина, полагая, что там ее свободно смогут обнаружить все, кто заинтересуется продолжением виденной по телевидению трогательной сцены дарения. Изображенный на картине закат будет прекрасно, как мне казалось, сочетаться с обитой желтой тканью стеной. Кроме того, после привыкания к месту нахождения этой картины всех усомнившихся в порядочности «патрона», у него оставалась зарезервированной возможность, используя потайную дверь, найти подарку другое, более подходящее, на его взгляд, место. Это было сразу оценено Собчаком, когда на следующий день, войдя в кабинет, он скользнул глазами по стенам и, найдя картину для себя не потерянной, удовлетворенно улыбнулся, не заметив моего внимания... Теперь в его новой квартире подобных подлинников, надо полагать, множество.

Главы же районных Советов в тот день Собчака прождали напрасно, немало, наверное, удивившись во время очередного просмотра «Телекурьера» его «выступлению» на Стрелке вместо обещанной встречи с ними.

...И даже один порок у сидящего на троне всегда гораздо опасней всех пороков простых людей вместе взятых...

Собчак, как уже говорилось, сильно разобиделся на депутатов, не захотевших заплатить даже 60 тысяч рублей из городской казны за его безопасность, давших тем самым понять, что жизнь «патрона» они ценят гораздо дешевле. А после того, как однажды, прямо в своем подъезде, Собчак наткнулся на поджидавшего его для «откровенной» беседы с обрезком водопроводной трубы в руке какого-то, вероятно, наиболее дальновидного избирателя, «патрон» решил вооружаться сам.

Мне стоило труда убедить Собчака не носить с собой пистолет, доказывая, что применение оружия, да еще неумелое, все равно исключено по соображениям нежелательности случайного убийства очередного соискателя личной встречи. Однако жена «патрона» продолжала сильно и перманентно драматизировать обстановку, вдруг ни с того ни с сего уверовав, что и на нее все хотят напасть. Поэтому мне пришлось для временного успокоения обоих подарить им по газовому баллончику и предложить иногда использовать как личную охрану специально подобранных офицеров-десантников - мастеров своего дела из военного Института физкультуры. При этом я ломал голову, раздумывая, как же со стороны будет выглядеть в кругу внушительных телохранителей еще пока любимый всеми Собчак. Ибо мне казалось, что защищать его от избирателей еще рановато, хотя встречаться с ними, как я видел, он уже давно не желал.

Давление жены становилось все более истеричным, поэтому в один из вечеров «патрон» сам решил посмотреть на этих «профи» из институтского центра рукопашного боя, а заодно попариться в тамошней бане.

Сообщив руководителю центра время нашего приезда, я порекомендовал ему заодно подготовить небольшую программу, на жаргоне десантников - «показуху».

К слову сказать, Собчак последнее время повадился париться в разных, так сейчас называемых «эксклюзивных» банях, после того как его крепко напугал профессор Кулик, к которому мы с Павловым обратились, чтобы он, специалист в области болезней сердца, осмотрел «патрона».

Чуть отвлекаясь, замечу: этот эскулап сам появился в Мариинском дворце и решительно остановил шагавшего по коридору Собчака - тогда это было еще возможно, ибо все демонстрировали пламенный «демократизм», полагая, что только в подобной доступности он весь и должен заключаться.

Профессор-кардиолог на ходу, бегло представившись, пытался поведать «патрону» о своем знакомом, каком-то южнокорейце, «приятеле президента Ро Дэ У», по имени доктор Юнг, который «дает» 300 миллионов долларов на строительство «центра передовых медицинских технологий» при клинике самого Кулика на Северном проспекте, в районе Поклонной горы, где профессор уже подобрал площадку, понравившуюся его юго-восточному компаньону. Такая новомодная, как правило, не соответствующая основной профессии, но по-кавалерийски лихая бесшабашность громадья частных инициатив уже перестала кого-либо удивлять, поэтому Собчак до двери своего кабинета делал вид, что внимательно слушает настырного лекаря, а затем, нырнув в тамбур, мгновенно забыл об авторе проекта, спихнув его на произвол помощников. К чести изобретательного Кулика, такое «гостеприимство» Собчака его вовсе не обескуражило. Полагаю, это была домашняя заготовка, ибо он мне тут же заявил, что внешний вид «патрона» заставляет желать лучшего, и, по его мнению, как специалиста, требуется срочное, тщательное обследование собчачьего сердца, какое возможно лишь в руководимой им клинике. Сделав такое заявление и понагнав еще какой-то кардиологической жути, доктор, уверенный в продолжении встреч с Собчаком, с достоинством удалился, сунув мне на прощание в руки свою красивую визитную карточку.

В тот же вечер, мысленно аплодируя сообразительности профессора, я с улыбкой доложил о его «открытии» Собчаку. «Патрон» неожиданно переполошился не на шутку и сразу дал указание срочно договориться обследоваться у Кулика в любое удобное для врача время. На другой день, осматривая «патрона», Кулик не только втолковал ему идеи и пожелания доктора Юнга, но и насмерть перепугал высокопоставленного пациента вкрадчивым, а, учитывая сверхмнительность Собчака, потому очень доходчивым разъяснением результатов обследования, предопределившим необходимость их следующих постоянных встреч и даже возможность операции на сердце в дальнейшем. Несмотря на уверения в несложности, этакой «косметичности» хирургического вмешательства, Кулик, видя жажду «патрона» как можно дольше хорошо пожить именно теперь, рекомендовал сделать эту операцию за границей, где она, по его словам, будет стоить пустяки - около 30 тысяч долларов, и более недели в постели Собчака не задержит. Стало заметно: «патрон» растерялся не только от приговора врача, но и от суммы за спасение, которую тогда достать ему еще было трудновато, поэтому откровенные намеки хитрющего эскулапа о способности доктора Юнга все устроить бесплатно принял благосклонно, так как считал, что не возвращаются лишь самим истраченные деньги да сбежавшие от надоевших мужей жены. А всей своей собственностью Собчак очень дорожил.

После встречи с Куликом «патрон» байку доктора Юнга стал озвучивать со всех трибун, выдавая ее за свой личный вклад в заботу о здоровье населения. Этим завлекая все доверчивые развесистые уши возможностью уже в самое ближайшее время воспользоваться услугами новейшего, но, правда, еще не построенного центра «передовых медицинских технологий» - гордости своей «потемкинской деревни». Впоследствии, так как за границу его всегда тянуло неудержимо, словно заполярного гуся к осеннему перелету, он под эту сурдинку умудрился пару раз смотаться до Сеула и даже вернуться обратно, оправдывая в глазах общественного мнения свой очередной коммерческий тур необходимостью ускорения окончания строительства того, что строить еще не начинали.

Часто, особенно теперь, приходится слышать довольно злобные высказывания о том, что вся деятельность Собчака быстро привела наш город и его население к трагедии. Этот вывод неверен, ибо Собчак, насколько мне стало ясно после многомесячных наблюдений, кроме личной цели разбогатеть, а также реабилитировать свое достоинство от долговременного пресмыкательства и унижений прошлого побирушного бытия, да еще попросту желания отъесться и откормить своих близких родственников за счет завоеванного им в трудной предвыборной борьбе дармового кошта, никогда никаких других задач перед собой не ставил. Ибо, несмотря на публичные заявления, прекрасно сознавал свое неумение, беспомощность, а потому полную неспособность их решать. Отсюда обнищание населения и разруха в городе - это результаты не его деятельности, а, скорее, наоборот - бездеятельности. Своих же личных целей Собчак всегда решительно добивался, и поэтому, смею уверить, он сегодня не очень понимает, чего от него все хотят и ждут. Относительно обширности и разнообразия своекорыстных интересов и совершенных им воровских дел он уже стал догадываться: в любой другой стране за подобные «свершения» можно просто угодить на виселицу, что, на фоне содеянного, даже могли расценить как большую удачу и необычное везение повешенного. Но в нашей же стране, как он считал, ему ничего пока не угрожало.

В зале центра рукопашного боя полукругом вытянулся строй в разбойно-пятнистой униформе. Из полутемного коридорчика «патрон» своей излюбленной походкой развязной пожилой цапли влетел в ярко освещенное помещение и споткнулся, словно срезанный пулей, о дружный крик: «Здравия желаем!», после которого каждый стоящий в строю выхватил из-за спины пустую водочную бутылку и шандарахнул ею себя по башке. Помню, бутылки разлетелись вдребезги, усеяв весь пол битьем, а головы - нет. Собчак аж присел и замер, дико озираясь посреди зала, словно волк, случайно забравшийся вместо овчарни на колокольню сельской церкви в момент, когда грянул звон главного колокольного калибра, зовущий ко всенощной службе. Сперва он не знал, что и говорить, а затем попытался взять себя в руки и своим обычным суконно-пламенным языком решил поведать собравшимся, например, о «путях развития демократии в СССР в сравнении с другими развивающимися странами», но тут же сбился, ощутив нелепость темы и места, однако, быстро очухавшись, простецки попросил впредь беречь стеклотару, нехватку которой город уже ощущал. Офицеры, не обращая внимания на «патрона», принялись по команде крошить друг друга ногами и кулаками, вертясь вокруг него и демонстрируя такой неподдельный драчливый энтузиазм, что мне за Собчака стало неспокойно. Ему с лихвой хватило бы одного случайного удара любого из них, поэтому я решительно выхватил высокого гостя из этой, уже чуть окровавленной, круговерти. Наш уход никто из дерущихся, похоже, не заметил, что свидетельствовало о серьезности намерений участников схватки в этом междусобойчике.

Мы вышли во двор института и направились в противоположный угол обширной территории, к бане. Собчак продолжал сокрушаться по разбитым бутылкам, сожалея о крепости голов.

Ставшие в последнее время довольно частыми походы с «патроном» в баню я ценил и старался не пропускать. Собчак не пил, чтобы бывать пьяным, поэтому баня стала единственным местом его психического раскрепощения. Под ударами веников, в клубах пара, сильно ароматизированного припасенными мною разными травяными настоями, повседневная несменяемая маска «патрона» растворялась, словно болотная ряска, обнажая порой трясину собчачьего сердца. Отсюда ценность любого банного разговора в силу его почти искренности была несоизмеримо выше всей вместе взятой изрекаемой им постоянно и повсеместно лжи. Темы после распарки обсуждались всякие: от достоинств отдельных частей тела приглянувшейся ему официантки до эпохи явления «феномена Собчака» современникам и причин почему-то не очень сильно ощущаемой бурной радости человечества по поводу такого всевышнего благоволения. Откровенные и частые подозрения «патрона», что он принадлежит всему человечеству и что его возможная смерть от сердечного недуга, предсказанная хитрым Куликом, может стать катастрофой для населения планеты, Собчака сильно угнетали, а меня забавляли. Но тем не менее я решил для успокоения размагнитить «патрона» от куликовских чар при помощи заехавшего в Ленинград и подвернувшегося под руку известного оракула, «мага астрологии» Паши Глобы, которого как-то за ужином мне пришлось долго уговаривать заявить в очередных своих телепредсказаниях о будущих «долгих летах» «патрона», для убедительности сославшись, скажем, на «зашедшие друг за друга» близкрутящиеся планеты или еще какие-либо неприятности в созвездии, к примеру, Рака. На следующий день после вечернего телепрорицания Глобы радости Собчака не было предела. О моем же участии он не догадывался, поэтому, воодушевившись, вместо активизации в работе стал сильнее и чаще париться, уже невзирая на учащающийся при этом пульс.

Время, проводимое в банях, зачастую мною использовалось для доведения кругозора «патрона» до необходимого его должности радиуса. В этой связи приходилось, с учетом известного статистического материала, порой делать социально-экономические срезы исторически сложившегося городского потенциала. Надо отметить: Собчак первое время город не то чтобы не знал, он просто был в этом смысле абсолютно стерилен и воспринимал Ленинград только по адресам вузов, где подхалтуривал, да по маршрутам известного ему транспорта, и то в радиусе одной, максимум двух трамвайных остановок. Такая «осведомленность» «патрона» о субъекте своего управления меня сильно обескураживала. Почти ежедневно приходилось пожинать плоды этого незнания и общей его подавляющей некомпетентности. Дело в том, что есть такие показатели жизнедеятельности городского организма, которые у главы города должны быть постоянно просто на слуху. Например, если известно, что ежедневное хлебопотребление горожан составляет в среднем, скажем, 1000 тонн, то доклад о наличии в городе на складах в запасе 3000 тонн муки должен вызвать мгновенную тревогу, а не радость ее значительным в понимании простого обывателя количеством. Также сообщение о возрастании потребления того же хлеба, скажем, в два раза должно свидетельствовать об опасном нарушении продовольственного баланса и всех вытекающих производственных зависимостей с известными специалисту в обозримой перспективе последствиями. Все это было для «патрона» «темным лесом», где он порой даже ленился плутать. Отсюда непомерность его самодовольных телевосторгов по поводу, например, поставки в город к какому-нибудь празднику 100 тонн апельсинов. Об этом он с посрамляющей критиков гордостью заявлял как о блистательном личном вкладе в продовольственное обеспечение горожан, явно не отдавая себе отчет, что всего 100 тонн будут, скорее, свидетельствовать не о наличии в городе апельсинов, а просто о невозможности их купить. Ведь даже без учета населяющих область и приезжих один килограмм их будет приходиться на более чем 50 жителей, то есть человеку с грехом пополам может достаться по трети одной дольки. Поэтому подобное заявление вполне могло вызвать интервенцию магазинов и умерщвление людей при давке в очередях, а посему вместо восторгов и самовосхваления от таких публичных выступлений нужно бывало воздерживаться. Вот так примерно или похоже был инициирован в середине 90-го года известный ленинградцам табачный бунт, когда, благодаря постоянным неосмысленным публичным сообщениям о по чьей-либо вине не поставляемого в город табака до курильщиков наконец дошло, что в конечном счете команда, возглавляемая Собчаком, может их полностью оставить без курева. После чего все рванули по магазинам и в драку расхватали все попавшее под руку, превратив временный перебой с наличием табака в устойчивое его отсутствие, чем предопределили резкий скачок цен в следующий период, на котором кто-то заработал десятки миллионов долларов. Причем именно долларов, ибо массовое недовольство горожан, вылившееся в беспорядки даже на Невском, а также в ряде других мест вокруг табачных магазинов, враз сняло, ввиду срочности и важности проблемы, все разумные контрольные параметры и ограничения с закупочных цен при заключении контрактов на закупку сигарет за рубежом, чем тут же воспользовались проконсулы Собчака, которым он это поручил. В ту пору я был убежден, что этот табачный катаклизм возник в городе сам собой, ну уж во всяком случае без участия «патрона». Время указало на мою безграничную наивность и недооценку криминального дара Собчака вкупе с его почти что маниакальной страстью к получению любыми путями личных доходов, не облагаемых налогами по причине таинства их извлечения. Эта афера с табаком была организована и осуществлена безупречно. В анналах уголовных историй она сможет занять достойное место под кодовым названием "Операция «Дым», причем не только в связи с исчезновением курева в городе, но и с полной невидимостью следов организатора. После резкого повышения стоимости табака, связанного с его отсутствием (закон рынка), но спровоцированного самими же курящими, правда, управляемыми умелым и невидимым дирижером, можно лишь догадываться, кому утекла львиная доля денег от разницы цен, выуженной из карманов облапошенных курильщиков. Еще нужно добавить, что это дельце с «сигаретными долларами» могло не выгореть, если бы отечественная промышленность работала хотя бы в околоплановом режиме, поэтому деятельность ленинградской табачной фабрики имени Урицкого и других была в намеченное организатором время умело и полностью парализована.

Как-то в бане Собчак завел разговор о том, что следует ожидать жителям Ленинграда от их «демократизации». Продолжая тему статистического скальпирования социальной среды, я заметил «патрону»: наш город, в некотором смысле, - город ветеранов, это значительный и постоянно увеличивающийся социальный слой, пренебрегать заботой о котором, а, тем более, вообще не учитывать его было бы большой ошибкой дебютанта на должность главы Ленсовета. Сокрушаться по поводу преобладания в городе пенсионеров, на мой взгляд, не следует. Дай Бог нашим отцам и матерям долгих лет жизни, а нам самим дожить бы до их возраста. Возникновение этого социального слоя вполне естественно, а его рост объясняется, среди прочего, престижностью самого города и лучшими, в сравнении с другими, условиями доживания тут наших стариков. Именно поэтому их армия постоянно пополняется за счет оседания здесь военных и иных пенсионеров, которые были вправе выбирать место для житья после окончания службы. Самым же главным фактором устойчивой тенденции старения населения города явилось уменьшение среднестатистического числа рождаемых, по сравнению со снижающимся показателем смертности наших родителей. Последнее может не радовать лишь Собчака, прибывшего в Ленинград из «тьмутаракани» и, как «товарищ Бендер», - в одиночестве. Такое сравнение у «патрона» вызвало улыбку.

- Так вот, - подытожил я, - уменьшение рождаемости с одновременным возрастанием средней продолжительности жизни, а также понятной тягой ветеранов к оседлости именно в Ленинграде, который многие из них отстояли в годы войны, привело к увеличению среднего возраста его жителей. Поэтому, имея де-факто подобный социально-возрастной разрез числа жителей, разворачивать сколь-нибудь обширную программу предпринимательства и спекуляции всем и вся было бы просто неразумным и губительным для пенсионного большинства населения. Ведь тогда сперва обнищания, а дальше и вероятности массовой гибели этого слоя будет уже не избежать. Это, как только они сообразят, куда их волокут «реформаторы», бесспорно вызовет, возможно, даже открытый протест наших славных стариков-ветеранов войны и труда, блокадников и многих других людей, отдавших все силы стране, а теперь абсолютно беспомощных, но уверенных в незыблемости государственной опеки, коих уже не выучить новым приемам совершенно чуждого им капиталистического способа выживания. И нужно быть отпетым негодяем или ярким образцом полоумия, чтобы замахнуться на жизнь наших стариков, сделав помойки источником их пропитания.

Нелишне напомнить, что и сами мы когда-нибудь окажемся пенсионерами.

Я еще некоторое время доказывал разумность управления городом с учетом нужд большинства его жителей, но после того как распаренный Собчак назвал ветеранов войны «красными недобитками», резко прекратил разговор. Несовместимость наших полюсов и тут была очевидна.

До сих пор звенит в ушах эта презрительная кличка, вскользь данная Собчаком всем тем, кто сражался за нашу Родину: «командовал ротами и умирал на снегу». Как, бывало, пели за столом со слезами на глазах, вспоминая павших товарищей, собиравшиеся по праздникам в послевоенные годы к нам, совсем еще в ту пору молодые, увешанные боевыми орденами ребята - фронтовые друзья моих родителей. И даже мы, детсадовские пацаны, озаренные внезапным пониманием, отрывались от незамысловатых своих игрушек и замолкали, поглядывая с трепетом совсем еще юных сердец на увлажняющиеся глаза бывших солдат и их подрагивающие руки, которыми было передавлено горло врага. Дети разделяли волнение и чувства своих отцов. Поэтому банное выражение лица Собчака, замотанного с головой в простыню, постоянно всплывало в моей памяти, когда я слушал по телевидению его очередные разглагольствования о том, как он «ценит» ветеранов и делает все возможное, чтобы им помочь. Известное изречение Абуталиба гласит: «Кто выстрелит по прошлому из пистолета, по тому будущее выстрелит из пушки». Важно, чтобы Собчак не смылся из нашей страны к тому моменту, когда уже все поймут, что он собой представляет.

С каждым новым днем сквозь внешний лоск и импортный глянец медленно, но все более отчетливо проступал на этой разглядываемой мною переводной картинке образ врага. Приходилось только сожалеть, что возмездие за содеянное обычно постигает следующие поколения. Таким образом, творят одни, а платят, как правило, другие.

В тот раз после «показухи» десантуры «патрон» повел себя, словно голодный козел, случайно наткнувшийся на капустную грядку небольших размеров: вмиг стал азартен, конкретен, собран и четок, что обычно наблюдалось за ним лишь при стремлении к достижению корыстных интересов. Во всем же остальном, его лично не касающемся, он никогда не выходил за рамки фотогеничного, лозунгового, прекраснодушного, примитивно-абстрактного популизма с сильно напудренным и неестественно напомаженным лицом, как у привокзальных проституток, какое он каждый раз делал перед съемкой на телевидении.

В бане нас ждал массажист и большая барокамера, куда Собчак тут же, едва успев раздеться, забрался, начисто запамятовав рекомендации «сердечного» пастыря - доктора Кулика, но помня «прорицание» Глобы. Для страховки мне пришлось лезть туда тоже. «Погружение» в кислород и «всплытие» прошло успешно. После раздраивания люка барокамеры небольшой звон в ушах вновь, вероятно, напомнил «патрону» разбитые бутылки, и он стал опять сокрушаться о таком неслыханном расточительстве. Незатухающая реакция Собчака по поводу битья стеклотары меня стала забавлять. Так относиться к ней мог только человек, считавший, например, подарок простой бутылки дворнику, собирающему мусор на лестнице, сильным подрывом благосостояния собственной семьи.

Бодро войдя в парилку с уже красным после барокамеры лицом и в войлочной панаме набекрень, «патрон» тут же завел разговор о необходимости скорейшей ломки системы единого народно-хозяйственного комплекса и перехода всех поголовно предприятий на прямые экономические связи, от которых, как сказал Собчак, будет в восторге большинство трудовых коллективов города и страны. Эту идейку «патрону» недавно подбросил Георгий Хижа, будущий вице-премьер России, прекрасно, в отличие от Собчака, понимавший всю пагубность для промышленности предлагаемой затеи и потому решивший использовать равнодушно-бездумный собчачий лоббизм для достижения каких-то своих целей. Хижа успел присмотреться к Собчаку и заметить: американская поговорка «Не пытайся чинить то, что не сломано» «патроном» воспринимается не как любым нормальным человеком, исключающим ковыряние исправно действующего механизма, а, наоборот, рекомендацией все сперва сломать, обуянному страстью, потом починить (понимай: реформировать). Узрев это качество, Хижа действовал наверняка, найдя в «патроне» отзывчивого распространителя и пропагандиста даже не принадлежавших ему разрушительных идей, но с удовольствием приписывающего себе как минимум их соавторство.

Примостившись на самом верхнем полке парилки вместе с замоченными в бадейке вениками, ожидавшими, пока распарится тело «патрона», я молча внимал его восторженно-победоносному монологу о том, как «реформаты», нанятые развалить нашу страну, фактически с успехом уничтожают сам воздух, которым все, не замечая того, дышат, при этом уверяя, что без воздуха будет всем еще лучше. Но самое удивительное: большинство народа им удалось в этом абсурде убедить. Да! Воистину неисповедимы дела твои, Господи! Ведь у нас и восторг легко довести до абсурда. Думаю, только в России могут в согласии жить и сосуществовать авторы программы удушения вместе с теми, кого они собираются душить. Это, действительно, умом не понять и с аршином бесполезно примеряться. Ведь к чему может привести излагаемая Собчаком ломка хозяйственного механизма, было ясно, не выходя из парилки: сперва вытечет из страны сырьевая и ресурсная кровь, а затем остановится ее индустриальное сердце, и уж потом произойдет разложение единого цельного организма. Чтобы такое понять, родственником А. Гайдара - автора книги о «тимуровцах», быть вовсе не обязательно. Свое мнение я изложил Собчаку, для доходчивости акцентируя эту точку зрения ударами двух веников по его лоснящейся от пота спине и ниже. Не слушая меня и под напором пара покрякивая, как охотничий утиный манок, «патрон» продолжал строить модель брутального «реформирования» жизни с тотальной невозможностью выжить в ней всех неспособных пристроиться. Его речь попахивала смрадом идей переустройства России, достойных разве что писателя Шикльгрубера, больше известного в истории под фамилией Гитлер, который на фоне сегодняшних «побед демократов» выглядит просто мелким пакостником.

Освободившись из цепких лап массажиста, «патрон» с видом блаженного принялся за горячий грог с разнообразными бутербродами, показывая манерой их съедания, что это был основной продукт питания все долгие академические годы, но не такой изысканный, судя по зачарованному оглядыванию каждого очередного бутерброда с икрой перед отправлением его в рот. Отвалившись наконец от самовара, Собчак перевел общеинформационный разговор в неожиданное для меня русло. Ко времени, о каком идет речь, у него уже накопилась целая картотека строго индивидуализированных врагов, борьба с которыми смахивала на принцип беличьего колеса. Только что он с помощью давнего своего знакомого, адвоката Ю. Шмидта, выиграл долговременный судебный процесс у адмирала Томко, нанесшего своими предвыборными речами, как считал Собчак, «непоправимый урон его чести и достоинству». От близких к Томко людей доходили слухи о высказанной адмиралом уверенности, что к разрушению «чести и достоинств» Собчака он никакого отношения не имеет и поэтому заниматься изучением этого явления в суде не желает. Суд, потеряв со временем надежду выяснить у адмирала, что тому известно о потере Собчаком «чести и достоинства», приговорил Томко к публичным извинениям, о чем с гордостью за торжество правосудия несколько раз сообщала демгазета «Смена», посетовав лишь о слабом наказании виновного и трудностях жизни без чести и достоинств тех, кому она была готова всегда служить, не щадя живота своего. Собчак же в этой схватке с адмиралом вынужден был потерять уйму времени, будучи обязан, как истец, появляться на всех заседаниях горсуда, где в качестве предметов своего, теперь уже быстро обновляющегося, взамен ранее сильно потрепанного университетской сутолокой гардеробчика, он сумел продемонстрировать как-то светлый пиджак с коричневыми штиблетами и один раз даже показал судьям новое летнее пальто ультрасовременного смелого фасона, специально созданного западными модельерами для человека среднего достатка с целью маскировки его под преуспевающего жлоба. В общем, итогом сражения «патрон» остался крайне недоволен, затаив на суд обиду, которая тогда судьям была еще безразлична. Но при этом Собчак уразумел, что бороться с врагами правовым порядком малоэффективно и нерентабельно, о чем высказался в бане. Мысль «патрона» сводилась к тому, что неплохо было бы иметь под рукой группу лиц из подобных тем, кто недавно бил о свои головы бутылки в зале, чтобы они занялись «черновой» работой с его врагами. Я опешил и, желая затушевать сваю реакцию, из осторожности спросил, как он себе представляет эту «черновую работу». После первого захода в парилку, массажа и грога с закуской Собчак походил лицом на индейского вождя среднего по численности племени, содержащегося в резервации, поэтому его воинствующий пыл был к месту. Он, опять вспомнив историю с адмиралом Томко, заключил, что было много шума, гама, огромные личные затраты времени и сил, а кроме того, попадание в некую условную зависимость от судей, которым через десятые руки требовалось дать понять и внушить, как желательно для него, Собчака, решить данное дело, А результат?!

- Пшик! Извинения Томко?! Да что они стоят по сравнению с ухлопанными силами по их добыванию? Тем более, что время - это теперь те же деньги. А вот, скажем, на похоронах адмирала можно было бы сделать скорбно-красивый шаг к примирению с покойным и даже подписать пышный некролог. Труп врага, как известно, всегда хорошо пахнет и ведет себя очень достойно, - засмеялся, резюмируя сказанное, «патрон».

«Палермо какое-то! Начитался где-то о сицилийской мафии» - про себя отметил я, но вслух сказал, что подписывая, скажем, пятый - седьмой некролог, не исключена возможность стать жертвой статистики собственной результативности в борьбе со своими врагами.

- Зачем же всех хоронить? - вконец размечтался патрон, - можно просто по сусалам дать, но профессионально. Многие уже переходили требуемый момент получения.

- Может быть, поискать иные методы воздействия? - отреагировал я полувопросом-полушуткой.

- А какие? Суды, как мы выяснили на примере с Томко, в сегодняшнем их виде не годятся - это дьявольский промысел, неповоротливый и в подобных делах практически безрезультативный, что у меня, как юриста, не вызывает сомнений. Кроме того, карать врагов судом - значит, нужно фабриковать обвинение с использованием услуг множества исполнителей, а это само по себе хлопотно и не всегда безопасно. И потом, этот балаган с судейством заставляет терять веру в разумное вообще. Хотя одновременно с возможностями зубодробильной команды мускулистых помощников можно кое-кого протаскивать и через суд.

- А как же декларируемая всеми и всюду охрана прав личности, пусть даже тех же врагов? - Тема становилась для меня занятной.

- Все эти права, приоритеты, их защита законом и тому подобное хорошо для фасада власти. Мы же говорим о внутренних помещениях, которые всегда существовали и будут существовать, и где во все времена будет царить мрак бесконтрольной хозяйской силы.

- Сильно сказано, - похвалил я.

«Патрон», польщенный, сытно икнул, продолжая обыскивать глазами мою душу, затем тяжело поднялся и отправился опять мучить массажиста полюбившейся ему процедурой.

«Надо не терять из памяти эту фразу, - отметил я про себя. - Интересно, у кого он ее спер?»

Учитывая важность обсуждаемых порою тем, я по горячим следам вел для себя что-то типа дневниковых заметок, благодаря которым легко восстанавливал потом весь разговор в целом, почти дословно. Делал я это вполне откровенно и открыто, что никого не смущало, да, пожалуй, и не интересовали мои быстрые чирканья в неразлучном блокноте. Я же все конспектировал вовсе не для будущей книги, мысль написать которую пришла значительно позже, а для анализа и систематизации происходящего вокруг.

После следующего захода в парную, продлевающую, как считал «патрон», активное мужское долголетие, все его истекающее влагой, заляпанное банным листом тело демонстрировало изнеможение, на которое способны разве что трагические артисты хорошей школы, и то лишь к пятому акту. Собчак развалился на топчане, предусмотрительно застланном горячими простынями, и пожелал продолжить, видимо, интересующий его разговор.

Обнаруживая черты внимательного слушателя, я напомнил, что наш «юрист-гуманист» до второго посещения парилки вел разговор об идее создания некоей террогруппы для осуществления карательных дел романтического свойства, объявив эту идейку светочью правового прогресса, обещанного «демократами» народу. «Патрон» выслушал мой каламбур без обычной одобрительной улыбки, поэтому я уже серьезно спросил о том, как же он мыслит прикрывать промахнувшихся исполнителей, без чего, надо полагать, обойтись будет невозможно.

- Ну, во-первых, - начал Собчак, - желательно работать без промахов. Что же касается во-вторых, то мне один из руководителей главразведупра рассказал об их «конторе» в Москве, где нечто подобное давно существует. Вот и тут, в Ленинграде, нужно, лучше под какой-нибудь официальной крышей, скажем, ГУВД или КГБ, создать такое же подразделение, предварительно, конечно, заменив руководство.

«Ничего себе! Дерзновенный планчик по созданию банды!» - хотел я заметить, но смолчал.

- Надежные ребята, - продолжал Собчак фантазировать дальше, - прикрытые погонами и официальным положением, исполняют любые приказы своего командира под общей вывеской, скажем, «борьбы с организованной преступностью».

- Да, - перебил я. - Но подобная группа отсутствием результатов этой борьбы очень скоро бросится в глаза своим же коллегам; сперва - внешним бездельем, а потом могут раскрутить и дальше, тем более что общий фон преступности в связи с ухудшающимся экономическим положением в стране будет стремительно расти. Это не трудно предположить. И всем придется в поте лица усиливать борьбу с ней, а тут какое-то подразделение безмятежных сотрудничков. Нет! Взмыленные соседи-оперативники не потерпят этого хотя бы из злобной зависти и сразу выяснят, чем те занимаются. Вот тогда, в лучшем случае - скандал, который может смести с номенклатурного стола, как хлебные крошки, всех без исключения хозяев и заказчиков. Кроме того, у меня вызывает большие сомнения надежность таких парней, о необходимости которой здесь уже говорилось. Дело в том, что у большинства способных заниматься исполнением подобных... э... приказов, как правило, вместо мозгов желудок, поэтому они станут служить тому, кто их лучше накормит. Это тоже нужно учитывать, не забывая о полной противоправности их предполагаемой деятельности.

Собчак слушал лежа, полузакрыв глаза, потом поднялся с топчана и пересел в глубокое кожаное кресло, которое, приняв его тело, тяжко, по-человечески вздохнуло.

- Ну, во-первых, - повел он своим обычным назидательным тоном пастыря малочисленной секты, - усиление борьбы с преступностью нужно лишь имитировать, и вообще с ней эффективно бороться не следует. Ею нужно пугать население, давая постоянно понять, что только существующая власть способна защитить всех от ее разгула, и чем сильнее разгул, тем безропотнее будут жаться к властям налогоплательщики.

Я был весь внимание. Только что услышанное было уже чем-то принципиально новым. Либо «патрон» перепарился, либо закрадывалось подозрение, что юридические науки он в свое время одолевал только по настенным и настольным рукописям университетских аудиторий, а в хранилища первоисточников забегал лишь по нужде, не говоря уже о моральной стороне его суждений. И если же он действительно, без шуток считал уголовный террор гарантом доброго порядка, а также необходимым условием воспитания у населения любви к новой власти, то, несмотря на его докторскую степень, для науки Собчак был, скорее, пациентом, чем ученым. Правда, сам его интерес к теме этого разговора лишний раз доказывал, что искусством выживания, без которого нельзя рассчитывать на успех в любой борьбе, а тем более за высшую власть, Собчак владел в совершенстве. Назвать его посредственностью тут было бы явной нелепостью.

Собчак замолк и сделал вид, что задумался. Я также молчал. Способность мыслить по-настоящему - это такой же дар Божий, как, скажем, писать стихи или музыку. Одним дано, другим нет, и пытаться научиться этому дару чрезвычайно сложно. Вот почему многие просто делают вид, что он у них есть.

- Ваша правда! - продолжил Собчак свои построения в несвойственном ему направлении. - Этой группе периодически действительно нужно будет симулировать для отвода глаз свои достижения. Например, эффективный показательный арест какого-нибудь сверхизвестного прохвоста. Прохвост в тюрьме - народ в восторге, и работа налицо.

- Да! Но таких известных мало, и они, надо думать, опытны, умны и осторожны, поэтому вряд ли дадут законный повод для ареста, - возразил я.

- Опять не дотягиваем до уровня понимания задач, - заметил «патрон», с сожалением взглянув на меня как на несвежий кусок говядины. - Главное, чтобы прохвост был, ну а повод всегда найдется!

Это напоминало уже что-то из ежово-бериевских теорий. Я вновь стал присматриваться - не шутит ли он? Время ведь уже другое. В судах будут буксовать эти фальшивые дела. А сама жизнь невиновного человека, пусть даже и прохвоста, списанная на прикрытие чьих-то интересов, неужели и в наш век также ничего не стоит? Ведь, как всем известно из нашей истории, на эту тропинку стоит только соскользнуть, а дальше в построенную условиями целесообразности мясорубку произвола полетят головы совершенно невиновной публики. Все это уже у нас было. Меня самого когда-то затянуло в шестерни трансмиссии слепого к закону и глухого к воплям затянутых правового прокурорско-судебного беспредела.

Да и сам прием имитации борьбы с преступностью за счет ареста известной криминогенной фамилии далеко не нов. Помню, в конце семидесятых в Ленинграде гремел своими похождениями некто Феоктистов, несмотря на жуткие слухи, скорее, гуляка и картежник, чем «глава городской мафии», каковым его захотели представить власти. Для демонстрации населению эффективности борьбы с преступностью его кандидатуру выбрал сам Романов, хотя и не мэр, но в ту пору член Политбюро. И шестеренки карательного механизма завертелись. Было проведено несколько совещаний на высшем городском уровне. Разработан план действий. Прессе было дано задание напомнить населению фамилию Феоктистова и навести леденящий души ужас его «делами», чем поднять волну возмущения пребыванием таких, как он, на свободе. После первых же откликов гуляку тут же арестовали, для верности подбросив в карман несколько граммов марихуаны, чтобы не рыпался и не орал о незаконности посадки. Затем в сжатые сроки сляпали обвинение в нарушении почти всего, постатейно, уголовного и процессуального кодексов, обойдя разве что изнасилование вообще и сожительство с крупным рогатым скотом в частности, но вменив в вину, например, «отрезание столовым ножом левого кончика уса у неустановленного официанта». Я не шучу. Это мне лично со смехом рассказывала Зарина Павловна Антиошко, в ту пору председатель суда Куйбышевского района, которой и было поручено признать Феоктистова во всей этой чуши виновным, несмотря на практическую бездоказательность вины, но с учетом известной всему городу очевидности паразитического образа жизни, какой сегодня, например, поощряется новой властью.

К слову сказать, славой о безропотной готовности исполнить любой социальный заказ адмотдела обкома партии Антиошко была овеяна почти легендарной, за что и держали столько лет в председателях. Мы, будучи оба депутатами, как-то с ней сидели на очередной сессии вместе, и она, уже ознакомившись с делом Феоктистова, сокрушалась, что эти «болваны» (текст Антиошко) из милиции не смогли «сляпать» ни одного мало-мальски «приличного доказательства». Услышав мой азартно-искренний вопрос, а можно ли тогда вообще судить, Зарина Павловна взглянула на меня как на юродивого. Потом о своих сомнениях в моей «умственной полноценности и моральной устойчивости», вызванных нашим разговором, она не преминула «капнуть» в обком, а Феоктистову дала, насколько я помню, десять лет.

Очень сомневаюсь, вызвал ли этот приговор прилив любви у населения к правоохранительным органам, но что касается самого Феоктистова, то за желание Романова вызвать такой прилив он заплатил своей жизнью.

- А что, он помер? - вдруг с интересом вскинулся вяло слушавший мой рассказ патрон.

- Да нет! Я прочел тут как-то в газете, что он, отбыв весь срок, недавно освобожден.

- И что он? Где? В городе?

- Не знаю. Наверно. Найти?

- Нет. Не нужно. Это же ценный кадр. Как только недовольство властными структурами, не способными защитить население от преступности, достигнет точки кипения, этого Феоктистова, или как он там, нужно тут же снова арестовать, раз такой известный, что об его освобождении сообщают даже газеты. Затем этой фамилией отчитаемся перед избирателями за результативность борьбы с организованной преступностью.

- Как так?! А Феоктистов-то тут при чем? Им же один раз отчитались! - изумился я.

- Да, верно, ни при чем, но это его планида! - не смутился «патрон». - Ибо периодически нужно сажать всех известных преступников. Ну, а если таковых не окажется, то при помощи прессы создавать новые имена и потом сажать этих.

- А кто же сумеет доказать, что они преступники, или снова обман ради обмана и старый судебный произвол? А как же тогда приоритет права, о котором постоянно всем внушают? - не унимался я.

Тут Собчак глянул на меня, как когда-то Антиошко, и довольно многословно начал рассуждать о потрясающем своей «новизной», почти научном выводе, какой ему, профессору-юристу, удалось сделать. Смысл сказанного сводился к следующему: если за основу принять, что преступления совершают преступники, то, как следствие этого важного открытия, сперва нужно назвать преступником, а уж затем искать сами преступления. Эта «светлая» мысль, воплощенная в жизнь, во-первых, сильно упростит следствие как таковое; а во-вторых, сведет к минимуму трудности с отправлением закона при судопроизводстве, заменив суд спектаклем в духе средневековых постановщиков из ордена Иезуитов, основанного в Париже небезызвестным мелким испанским дворянином Игнатием Лойолой. Реализацию этого дерзновенного проекта нужно будет, по мнению Собчака, совместить с желанием градоначальника карать своих врагов мановением его перста, для чего все правоохранительные органы в городе должны быть полностью в руках главы. А чтобы судейские и разные прочие прокуроры никаких вольностей себе не позволяли, необходимо вообще всю эту махину так называемого правосудия подчинить подведомственному лишь городскому голове очередному комитету, или как он еще будет там именоваться, создание каковых было уже запрограммировано в изобилии. В общем, выходило что-то похожее на «демократию закрытого типа» с ограниченной определенным кругом лиц ответственностью, где хозяин города может карать кого ему будет угодно, независимо от желания либо нежелания, к примеру, судей.

- А как же закон? - перебил я.

- Запомни! Закон - это право сильного! - подытожил «патрон» с каким-то наркотическим блеском в глазах.

Я-то запомнил это, и неплохо. Но кто мог тогда предположить, что наш разговор, к теме которого Собчак больше никогда со мной не возвращался, может быть воплощен в реальность. Мне казалось, что в деле правосудия, столь близком Собчаку как юристу, «демократам» возвратить страну назад, к могильным терриконам отработок жертв прошлого, будет невозможно. Правды ради следует отметить: эту идею с построением такого механизма «правосудия» в городе Собчак назвал лишь переходным этапом, но не сказал куда, в какую «зону». Из всего остального, оговоренного в тот вечер, выходило, что первоочередной задачей текущего момента является расстановка в узловые точки «карманных» фигур. Прежде всего, необходимо было заменить руководство городского суда и прокуратуры, а также начальников ГУВД и УКГБ. Насчет замены последнего «патрон» не очень верил в успех, ибо в этой организации еще сильны были традиции, а о 19 августе 1991 года никто тогда не помышлял. Относительно же других Собчак не сомневался и сказал, что для обуздания горпрокуратуры у него уже есть на примете кандидатура Большакова из Московского района. Откуда у «патрона» была уверенность в услужливой исполнительности Большакова, он не поведал. Расспрашивать его я посчитал невозможным, да и ненужным, ибо к тому периоду уже свыкся с мыслью, что почти все замыслы Собчака никогда не обрастали декорациями по причине их беспардонного плагиата. Как только действительный автор замысла обнаруживал кражу Собчаком своей темы, так тут же закрывал доступ к ее технологическому обеспечению, если, разумеется, оно имелось. Это одна из причин, почему ни один из проектов, провозглашенных Собчаком, и ни одну из разных озвученных им идей не удалось воплотить в жизнь, за исключением разве что общей разрухи, правда, осуществленной без громогласного провозглашения.

У Собчака за обильной трескотней общих фраз и расхожих выражений зияла бездна. Как могли не видеть это барабанное нутро его университетские коллеги, да еще вдобавок и «серенадить» ему, - вовсе непонятно. Может, там школа «отжева» всех ученых такова? И все они схожи? Надо надеяться, что это маловероятно. Именно по этим причинам я серьезного значения банному разговору не придал, тем более что и сам «патрон» в заключение пожелал мне не принимать сказанного всерьез. Мне этого также не хотелось. Однако, просматривая через пару дней свои блокнотики, я про себя отметил, что обсуждавшаяся в бане тема - тонкий лед и ходить по нему опасно.

Спустя же некоторое время профессиональные выстрелы в затылки жертв у подъездов их домов, разные взрывы, в том числе на вокзалах, городские пожары и прочие нападения на лиц определенного круга не без оснований наводили меня на мысль о том, что план, высказанный в тот вечер Собчаком, о создании карательно-диверсионной группы не был им, как обычно, забыт, даже несмотря на врожденную более чем осторожность, а точнее - трусость вкупе со жгучим презрением к людям, всюду предохраняющим его от потери самообладания.

После бани мы возвращались домой, когда вся ночная половина земного шара уже спала...

...В управлении государством мы создадим хаос и неразбериху...

(Из Протоколов сионских мудрецов)

Как только падаль начинает смердеть, к ней со всех сторон сбегаются шакалы...

(Из наблюдений первобытных туземных охотников)

Названия комитетов, а также других структурных подразделений и заведений возникали в пожарном порядке одно за другим, появляясь вместе с авторами этих вывесок, которые изобретали не только само название конторы, но и страстно желали бы ее возглавить, чем, по мере собственных сил, поучаствовать в общем разгроме городского хозяйства.

От абитуриентов не было отбоя. Каждый кандидат хотел себя испытать в роли хирурга у операционного стола с распластанным пациентом, разумеется, без оговаривания ответственности за результат этой пробы, поэтому, если, к примеру, болело горло, смело вскрывали череп и очень удивлялись последующей кончине, видя в этом не иначе как происки «партаппаратчиков».

Это было поистине изумительное время. Ни опыта, ни знаний, ни, в конце концов, пусть даже простой хронологии биографического очертания жизни не востребовалось. Наоборот, те, у кого эти данные были, выглядели в этой массе весьма подозрительно и, как правило, к участию в раздаче должностей не допускались. Возникала уникальная возможность за считанные дни, скажем, из шофера старой полуторки без номерных знаков и с оторванным лет тридцать назад задним бортом, шнырявшей в лабиринтах какого-нибудь заводского двора, превратиться в заместителя, а если пофартит, то и председателя нового городского комитета по транспорту и еще чему-либо. Подобное восхождение зависело только от удачи и личного контакта с большинством «народных избранников» да порой яростно-агрессивной крикливости самого возжелавшего занять высокий пост с правом пользоваться спецбуфетом.

Если известная лестничная площадка были удельным местом только депутатов, где в густом дыму беспрерывного перекура формировались мнения фракций, то в коридорах Мариинского дворца - этих дымящих порочной мыслью переходах и тундре межкабинетных пространств - с раннего утра и до позднего вечера шныряли не только избранные люди. Всюду в закутках шли своеобразные заседания на подоконниках либо лестничных перилах, а то и просто вокруг плевательниц. Комнат на всех желавших их занять явно не хватало, поэтому в кабинетах находиться считалось неприличным и расценивалось как покушение на всеобщее депутатское равенство. Если же возникала потребность найти какого-то конкретного человека, то, смею уверить, не знающему района его внекомнатного обитания сделать это было вовсе не просто. К слову сказать, в кабинетах всей этой коридорной публике делать было, в общем-то, нечего. Им нужен был озираемый каждым, непрерывный людской поток, смахивающий отдаленно на некую биржу идей и мнений, где порой возникали единичные течения-порывы. Даже Собчак иногда поддавался искушению проплыть по этим канавам шепчущихся «заговорщиков», саркастически оценивающих все, что окидывало их око.

Общая фоновая обстановка всюду уже полностью «демократизировалась» - ручки пропали даже со сливных бачков унитазов. Целыми днями от раздирающих души сплетен и сплошной трескотни маломощных гениев вперемешку с разобиженными авторами никому не нужных, но, как они считали, очень «актуальных» проектов дрожали стены. Этот, казавшийся всем деловым, воздух, наполненный бредом коридорного гула, был для них упоителен. Заполнение всевозможных штатных расписаний желающими где-нибудь поработать происходило тут же, не отходя от туалетов. Основной, я бы сказал, фокусной целью всех шушукающихся было желание разом покончить с откуда-то взявшейся после более чем семидесяти лет советской власти бедностью, да еще, как оказалось, и всеобщей. Беды не бывает от того, что человек глуп. Как известно, горе - от ума, поэтому беда и жмется к умным, словно бездомная лахудра-дворняга к столовской помойке. Отсюда лозунговое стремление к безбедному процветанию надо понимать не иначе, как призыв к массовому одурачиванию всех ему следующих.

Вполне естественно, что в этой атмосфере такой чепухой, как конкретное, нужное городу дело, никто заниматься не желал, да и не умел. Хотелось всем без передыха выяснять влияние «лассальянства на зарождение реформизма», порассуждать о поисках «методы» и позакапываться вглубь разных теорий, вырабатывая до предела кухонный словарный запас.

Одно время к «патрону» повадился частить блистательный посланец системы капитала, импозантный и представительный внешне американец Лео Ванстайн, а по-простому - Леня Ванштейн, бывший ленинградец. В Америке за много лет скитаний он, очевидно, совсем озяб в нищей толпе соотечественников, поэтому с первыми всполохами зари «демократии» ворвался сюда «погреться» и, исполняя роль расторопного янки, помучить всех своей работоспособностью, не растраченной на Западе по причине ее ненужности, демонстрируя при этом различные американские стандарты - от постоянной широкой улыбки к месту и не к месту, призовой костюмной пары до прикидывания бодрым и здоровым, что он уже давно пережил. Любой случайный разговор он пытался использовать в своей борьбе за личное благополучие. Перемежая свою речь театральным, как и принято иностранцу, акцентом с хроническим «О'кей», Леня убеждал «патрона», что в США знает всех, кого нужно знать в этой стране, известной ему вдоль и поперек, и что, кроме как чем-нибудь с пафосом торговать, он ничего не умеет.

- Очень ценный кадр! - изрек как-то «патрон», наслушавшись «залетного», и велел его не только пропускать до себя беспрепятственно, но и сам вместе с женой не раз навещал квартиру ванштейновских родственников у метро «Чернышевская», где они подолгу шушукались «тет-а-тет», после чего Леня стал бродить по Мариинскому дворцу с хозяйской приглядкой, являя собой образец верха мыслимого на земле благополучия и просперити, а один раз даже отчитал уборщицу за некачественное подметание коридора.

Приняв меня за ближайшего сподвижника Собчака, каким я был представлен, Ванштейн откровенно и довольно толково дал понять, что держатели долларов в Америке никогда не преследовали цель спасения России, а поэтому все привезенные им обширные, словно артиллерийская мишень, предложения не более, чем способ прилично заработать ему и Собчаку вместе с теми, кто поможет добиться первой победы, после которой откроются неограниченные кредиты для абсолютно безопасного их разворовывания. Глядя пристально мне в глаза, он в двух словах поведал о жизни на Западе, где, как ему известно, доверчивы только животные, а люди же беспощадны. Намек был мною понят, но выводы, нужные ему, не сделаны.

В паре с Ванштейном прибыл еще один американец, его компаньон по бедствиям - Марк Нейман. В противоположность своему постоянно сияющему, как жар-птица, «подельнику» Марк был вял, обстоятелен, неулыбчив, дотошен, упорен и пунктуален. Имел несмелый голос нищего без квалификации и места, доходного для попрошайничества, а также серую от седины шевелюру над уклончивыми глазами. Я бы не вспомнил об этом «гастрольном дуэте», если бы случайно не столкнулся с Нейманом в Америке, куда меня некоторое время спустя занесло по служебным делам. За неспешным легким перекусом Марк, чуть покалибровав руками истертое жизнью лицо, порассказал мне о своем житье-бытье, которое сильно поправилось с тех пор, как Собчак предложил ему управлять отделением «Фонда спасения Ленинграда» в Калифорнии, что «патрон» от меня почему-то скрыл. На мой осторожный, а скорее, недоуменный вопрос о пользе лично ему, Марку, от этого фонда, он, не сомневаясь, что беседует с доверенным лицом «патрона», поведал о прикарманивании Собчаком почти всех денег, жертвуемых американцами на нужды жителей Ленинграда. Я выразил аккуратные сомнения на сей счет, Нейман же, разгорячившись, стал доказывать, что имеет личные поручения Собчака приобрести на указанное «патроном» имя дом в Лос-Анджелесе и другую недвижимость. Определенный провизион, естественно, перепадает от каждой сделки управителю филиала этого подставного фонда. В общем, как я понял, теперь у Марка за многие годы скитаний в поисках своей жизненной ниши наконец-то появился постоянный и неплохой заработок. За него можно было только порадоваться. Что же касалось Собчака, то это была последняя точка над "и" в оценке всей глубины лицемерия, цинизма и беспринципности его «творчества», ибо специально созданный для спасения нашего города фонд, где он, как оказалось, очень предусмотрительно оставил за собой пост президента, являл собой как бы церковную кружку, воровать из которой всегда считалось не просто грехом. Из рассказанного Нейманом выходило, что этот фонд со звучным названием на высокой скорбящей, словно бухенвальдский набат, ноте «СОС», призывавшей к подаянию великому, но якобы «порушенному коммунистами» (это было личной агитационной находкой «патрона») городу-жемчужине в короне всемирных архитектурных ценностей, впрямую, дабы не схватили за руку, использовался Собчаком для прикрытия при получении личного дохода. То есть теперь, подписывая очередной документ по распродаже за бесценок недвижимости нашего города либо дающий одностороннюю выгоду иностранному инвестору, Собчак мог легко и непринужденно отказаться от естественно предлагаемой в подобных случаях взятки, небрежно предложив утроенную против взятки сумму передать вместо него Фонду спасения города. Демонстрация такого «рыцарского бескорыстия» не только спасала «патрона» от презрения дающих иностранцев и опасности разоблачения соотечественниками, но и, самое главное, резко увеличивала его доход. Кто мог заподозрить, что фактический владелец всех средств этого фонда - тот же Собчак. А если кто и догадывался, тот по западным меркам еще больше его ценил за гангстерскую изворотливость, предприимчивость и проходимость. Причем деньги особенно охотно ссужались фонду за границей, если имелось его отделение в стране жертвователя, так как подобные перечисления не облагались там налогами в силу их благотворительности. Тогда это для меня стало настоящим открытием. Я долгое время никак не мог взять в толк причину бесспорной ущербности нашей стороны во всех предложениях «патрона». Так, например, Собчак дал мне задание переговорить в Америке с ответственным представителем крупнейшего гостиничного концерна «Мариотт» по поводу намерений «патрона» о продаже либо сдаче в аренду на 49 лет только что фактически вновь построенной знаменитой нашей гостиницы «Астория», причем за несуразно маленькую сумму - 100 млн. долларов с небольшим. Меня, как я помню, это обескуражило еще и тем, что даже в разговоре со мной «мариоттовец» пытался передать Собчаку намеки относительно размера его доли от будущих доходов. Дело в том, что месячная прибыль отеля типа нашей «Астории» может быть не ниже двух миллионов долларов. Таким образом, за четыре года арендатор полностью возвратит затраченное, а остальные 45 лет сможет выкачивать чистый доход, что даже в сегодняшней итоговой оценке намного превышает миллиард долларов. Этот нехитрый расчет показывает обязательность наличия корыстного умысла у предложившего и заключившего подобный контракт. Только у нас можно убедить всех в непреднамеренности таких просчетов. На Западе же знают, что бесплатным сыр бывает лишь в мышеловках, поэтому сразу оговаривают коммерческие интересы и условия каждого участника односторонне ущербных сделок.

Бесспорно, слаб человек, и неудивительна, особенно в наше время, забота о собственной выгоде занявшего руководящий пост, тем более теперь, когда неподгнивших остались считанные единицы, но Собчак же увлекся этим сразу, причем не параллельно делу, которому был призван служить, а вместо него. Значит, он и не собирался никому служить, кроме самого себя, словно пожарный, спешно примчавшийся к месту возгорания, занялся разграблением спасаемого добра, презрев тушение огня и защиту людей. От своекорыстного остервенения Собчака отвлекла лишь «борьба за демократию и углубление реформ», а также страстные публичные обличения вчерашних коррупционеров. Не думаю, что идея с отмыванием своего «черного» дохода через фонд, среди учредителей которого были академик Лихачев, скульптор Аникушин, начальник Балтийского пароходства Харченко и другие, принадлежит именно Собчаку. Тут «патрон», похоже, полакомился чужим криминальным талантом, ибо фонды есть и у Горбачева, и у Попова, и у многих схожих с ними «обернегодяев». Надо полагать, не такие они простачки, чтобы так же либо еще изощреннее не пользоваться этим чьим-то «ноу-хау». И только Собчаку, пришедшему к неограниченной власти на гребне волны социальных перемен, удалось избежать даже кратковременного периода "«бескорыстной борьбы за народное дело». Не будучи ни альтруистом, ни идеалистом, ни просто порядочным человеком, он сразу стал выискивать и использовать все, что могло принести ему доход.

Встреча с Нейманом стала последним фрагментом моего сотрудничества с Собчаком. Случайно проговорившись, этот управитель калифорнийским филиалом «Фонда спасения Ленинграда» растворил остатки слоя облагороженной собчачьей оболочки, и наружу вывалилось все зловонное содержимое, приправленное импортной игривостью мысли завсегдатая казино. Ощущение гадливости уже не проходило, и я стал ловить себя на мысли, что не смогу спокойно жить, пока по свету на моих глазах мышкует такая публика, как Собчак, поэтому и принял неожиданное для многих решение об уходе со службы, дабы не вводить себя в искус. Но тут я забежал очень далеко вперед, а сейчас вернусь к тому моменту, когда за подобное мнение о «патроне» мне ничего не стоило влезть в любую самую дикую драку, даже с друзьями, и кулаками доказать несостоятельность такой характеристики Собчака.

Среди ежедневной сутолоки того времени, когда вечер съедал без оглядки день, в коридорах стала выкристаллизовываться мысль о необходимости спешной замены начальника ГУВД, а это означало укрепление позиций тех, чья кандидатура пройдет к управлению карательной машиной города. Я тут не стану говорить, что ГУВД всегда было подотчетно двум Советам - города и области, и что при наличии ОК КПСС конфликты между Советами были исключены. Нынешний же горсовет такую двойственную подчиненность, требующую одобрения кандидатуры главы ГУВД еще и облсоветом, признавать не желал, видимо, по причине нахождения самого здания главка на Территории города, а не области, поэтому даже о согласовании не могло быть и речи. Пошел судорожный поиск замены Вощинину, укрывшемуся на время «демократизации» общества в больнице. Более того, катализатором скорости смены руководства послужило не совсем взвешенное, ставшее достоянием гласности заявление его первого заместителя - генерала Михайлова, который, как-то посмотрев на «деятельный муравейник» Мариинского дворца, в сердцах воскликнул, что всю эту «избранную» публику готов разогнать силами не более сорока омоновцев. То ли обидным показалось сравнение всей депутатской мощи с очень небольшим числом омоновцев, то ли еще что, но в зал для голосования все потянулись дружно, где участь Михайлова была вмиг решена. Я вовсе не собираюсь оправдывать несдержанность генерала, но человеку, не видавшему до этого новых депутатов всех, скопом в одном месте и не наблюдавшему за их поведением, при внезапном с ними столкновении становилось явно не по себе. Напрашивалась сама собой мысль: это все подстроено и за все кем-то уплачено.

На смену Вощинину было выставлено, как уже говорилось, три кандидата: Травников, Крамарев и Робозеров. Это казалось всем очень «демократичным, плюралистичным и имело хорошую альтернативную основу». Причем, если Собчак был за безусловное увольнение Вощинина, как бывшего заведующего отделом обкома партии, то остальных он просто не знал и, кроме Травникова, не видел даже в лицо. Все трое были ставленниками борющихся депутатских группировок, роящихся вокруг тогдашнего председателя Исполкома Щелканова. Собчак же к оценке характеристик абитуриентов оставался равнодушным, а может, как обычно, делал безучастный вид.

Было похоже, что начальник РУВД Фрунзенскогого района, депутат ВС РСФСР Травников не очень рвался занять кресло начальника главка. Ввязаться в этот конкурс его подзуживал закадычный дружок и заместитель по РУВД, также депутат ВС РСФСР, но, кроме того, еще и депутат горсовета, а потом заместитель Собчака - Игорь Кучеренко, разбитной милиционер с похотливой улыбкой фавна; личность, скорее, занятная, чем серьезная. Чуть отвлекаясь, вспоминаю, как сразу после избрания Кучеренко на сессии заместителем председателя горсовета он со своими поклонниками тут же отправился пешком по переулку Антоненко в сторону площади Мира, где они собирались в известной пивной отметить это «эпохальное» событие. Не дойдя до середины переулка, Игорь вдруг резко остановился и заорал благим матом на всю улицу: «Вот это да! Мог ли я об этом мечтать еще год назад, даже будучи сильно поддатым?!» Этот текст мне запомнился не силой звука, а лишь потому, что монолог в шекспировском духе был сыгран на наших глазах, невдалеке от моей машины, где я сидел с «патроном», грея мотор. Кучеренко в охватившем его нечеловеческом восторге нас не заметил, а Собчак как-то брезгливо поморщился, видимо, биографию своего зама «патрон» не знал вовсе.

Игорь Кучеренко вырос на милицейской грядке Фрунзенского района, пройдя, как говорили, путь от рядового участкового инспектора, то бишь квартального, до аж майора - заместителя начальника РУВД. Алкоголь за все годы этого роста, несмотря на щедрость почти ежедневной поливки, так и не смог вымыть из него беспечность, веселость, тягу к личному безразборному благополучию и безудержно-безалаберное стремление к противоположному полу, не зависящее от возрастных и иных данных. Причем тут он, в отличие от всего остального, не разбрасывался, оставаясь верным до конца только этому устремлению. В разговорах на такую тему, а она в его разговорах была основной, он постоянно уверял слушателей в своем превосходном умении «всех блондинок чувствовать спиной» и необходимости «женщинам и собакам знать их место». Причем основным критерием своего превосходства над женщинами он, как я понял, считал лишь наличие у него вторичных половых признаков. Относя себя к «оголтелым демократам», за что его, как он уверял, и избрали, Кучеренко, иногда подвыпив, высказывал вдруг угрюмые мысли о наступлении вскорости времени, когда «демократов» за их делишки должны будут непременно начать вешать почему-то «на цветущих каштанах». Я не знаю, откуда он взял эту метафору. Мне же казалось подобное предсказание слишком поэтичным для южных городов, но сильно ущемляющим интересы северных территорий, где каштаны - редкость, а нашкодивших «демократов» полно. Однако за какие конкретно дела нужно будет вешать его сподвижников, Кучеренко также не распространялся. Восхищаясь без устали собой, Игорь был убежден: если какой-нибудь женщине он не нравится, то это значило лишь, что в мире просто не существует субъекта, который ей может быть по нраву. Кроме всего прочего, в его характере обнаруживались рудименты склонности к интригам и карьеризму. Я так подробно остановился на нем, ибо в некотором смысле он был типичным и даже одним из лучших представителей этой популяции. Поэтому вся описанная гремучая смесь в его упаковке никого не пугала, а даже наоборот, первое время очень привлекала к нему. Придя в Совет и сразу скинув, видимо, сильно надоевший ему майорский мундир, он болтался в самых что ни на есть затрапезных куртенках и пытался поначалу даже обрасти легендами с бородой «а-ля Франс демократик». Тут я могу ошибиться, может быть, он долгое время просто ходил небритым по причине невозможности попасть домой, ввиду затянувшихся вечерних спрыскиваний свалившегося на него чина - зама Собчака. Надо отметить: незадолго до выдвижения его в заместители, Кучеренко, наверно, своим милицейским нюхом одним из первых учуяв непобедимость и непотопляемость «патрона», стал шумно, но перманентно рваться к нему с оперативными донесениями о температуре брожения депутатской массы. В этом с ним сильно конкурировал разве что адвокат Александров, тоже депутат горсовета, обращавший на себя внимание мужественным лицом человека в тяжелых роговых очках, принявшего бесповоротное, твердое и однозначное решение засунуть любого в петлю вместо себя. Кроме этой решимости он обладал еще широкополой черной шляпой, какую обычно носил кокетливо набекрень, вместе с длинным шарфом в несколько оборотов через шею, а также порой сильно вихляющей походкой, как у полностью раскрепощенного активиста сексуального меньшинства.

Не знаю, по какой причине, но Собчак, подыскивая себе зама среди, вообщем-то, уже почти полностью враждебного депутатского большинства внезапно остановил выбор на Кучеренко, чем неожиданно втолкнул своего запальчивого осведомителя в общество «сверхчеловеков», каковым Игорь эту компашку считал. И если еще вчера скромный по должности майор Кучеренко, в случае летального исхода, скажем, от вполне возможного алкогольного отравления, мог рассчитывать лишь на несколько строк нонпарели в местной милицейской многотиражке, то ныне его смерть, к примеру, даже в парилке, вылилась бы в пышные похороны одного из новых руководителей города. Психическую перегрузку такого космического карьерного взлета не каждый выдерживает, поэтому и заорал ошалело во всю мочь «счастья баловень безродный», сильно пугнув редких прохожих в тихом переулке имени Антоненко.

На два других вакантных места заместителей Собчака кандидатуры «патрону» были предложены мною после нехитрого конъюнктурно-компьютерного расчета. Этих рекомендуемых я не знал, никаких контактов с ними не имел, но не раскрашенный эмоциями и субъективизмом машинный расчет показывал, что в сложившихся условиях из всего предлагаемого депутатского набора это был наиболее оптимальный вариант в рамках заданных параметров. Один из них - контр-адмирал Щербаков, будущий вице-мэр, кроме прекрасной выправки и внешности, что для ревниво относящегося к своему телеуспеху «патрона» свидетельствовало не в его пользу, еще имел самое высокое среди депутатов воинское звание после командующего 76-й воздушной армией Никифорова, который вовсе не рвался уйти из армии в Совет, хотя и был околопенсионного возраста. Мы рассудили: высокое звание Щербакова будет необходимо для дальнейших контактов с командованием военного округа и армией вообще, которые, как мне представлялось, возможно, будут крайне необходимы на случай «великого прозрения» одураченных. Тут учитывалась и психология истинно военных людей, избравших профессию защищать Родину. Они свои звания выслужили собственным горбом, тяжким ратным трудом, мотанием по отдаленным глухим гарнизонам или обледенелым пирсам на занесенных снегом по самые коньки крыш заполярных военных базах нашей страны. Для настоящих офицеров, заплативших всей жизнью за верность единственной присяге и за свои крупные, тканые золотой ниткой звезды на погонах, прямодушного и доверительного контакта быть не могло с публикой, одетой в опереточные генеральские мундиры, полученные от нынешних властителей, к примеру, за однодневный визг и крики «караул!» 19 августа 1991-го.

Другим кандидатом в замы к Собчаку был профессор Васильев из Института инженеров железнодорожного транспорта, этот недавний конкурент «патрона» на пост председателя. Выступал он всегда независимо и к Собчаку, особенно после своего поражения на выборах, относился с демонстративно-завуалированным презрением. Подобное отношение, если их не связать веревкой общих интересов, могло в дальнейшем, по мнению компьютера средней мощности, сильно вредить «патрону». Кроме того, вся троица - Собчак, Щербаков и Васильев, - были профессорами, докторами разных наук, этакая материализованная мечта технократии и победа просвещенности над темной духотой клаустрофобии «малограмотных функционеров», как все писали в своих предвыборных программках.

Правда, в области знаний муниципального хозяйства города, которым они дерзко собирались управлять, все трое имели опыт и замашки вихрастых активистов пионерского отряда, тем не менее, это нисколько их не смущало. Личность профессора-адмирала Щербакова все же вселяла определенную надежду. В прошлом боевой офицер, командир атомной подводной лодки, он обладал таким набором качеств, которые просто заставляли его уважать. Когда адмирал стал замом Собчака, помню, во время приема одной итальянской делегации после долгих разговоров, как обычно, ни о чем, в основном общеобразовательного характера, итальянцы, желая получить стандартный шанс для приоритета в дальнейшем, пригласили его посетить Италию, используя как аргумент то обстоятельство, что он никогда эту страну не видел. Тут логично пояснить: из опыта и теории международных контактов все переговоры, происходящие на чужой территории, как правило, заканчиваются уступками в ущерб собственным интересам. Это одна из основных причин, по которой руководящие деятели, не торгующие в угоду своим потребам интересами города, народа или страны в целом, воздерживаются от личных поездок за рубеж. Как известно, политическую репутацию в конечном счете формируют факты, но не средства, а дома и стены помогают. Поэтому после поступившего от итальянцев предложения я с интересом покосился на Щербакова, ожидая его реакции. Адмирал улыбнулся этакой пренебрежительно-обворожительной улыбкой завсегдатая двора времен казненного Людовика ХVI, поблагодарил за приглашение и, посетовав на полное отсутствие времени, отказался, доброжелательно сообщив равнодушным тоном, что общее впечатление об Италии имеет, так как много лет рассматривал со всех сторон этот выдающийся на много сот миль в Средиземное море полуостров-"сапог" в перископ своей атомной подводной лодки. Как ни покажется странным, но гости посмотрели на улыбчивого, миролюбивого, седовласого профессора-подводника с нескрываемым уважением.

Кандидатуру третьего зама, как уже говорилось, Собчак нашел сам, но перед этим мною «патрону» было замечено, что своими данными третий заместитель должен разбавлять академизм профессорской тройки на случай массированной нацеленной критики. Возможно, поэтому Кучеренко со своим разбитным мандатным набором и был приписан к этой малопьющей, но почтенной портретной галерее. Так вот, именно Кучеренко первым заговорил с Собчаком о доблестях своего милицейского предводителя Травникова, напрямую ляпнув, что получить согласие от председателя Исполкома Щелканова о назначении Травникова начальником ГУВД он, Кучеренко, берет на себя. Помню, Собчак с ехидцей поинтересовался, как ему удастся это сделать, если Щелканов узнает, что «патрон» тоже согласен. Подобное совпадение мнений может насторожить главу исполнительной власти города. Кучеренко, не понимая, к чему клонит «патрон», с жаром сознался, что с «Бродман он уже перетолковал, и она согласна», а раз так, то Щелканов возражать не станет. При упоминании фамилии Бродман «патрон» уставился на меня. Я, перехватив взгляд, стал изображать детальное рассматривание захватанной руками полировки стола. Как только бравый Кучеренко ушел, «патрон» потребовал объяснений. Мне было немного известно об этой пожилой даме без определенных занятий. Она, по-моему, даже не числилась официально в штате Щелканова, но исполняла задания по классу его наперсницы и психолога, беседуя и тестируя всех абитуриентов на разные вакансии, после чего выдавала свои заключения. Ввиду, как мне казалось, малозначимости этой дамы и ее постоянного шатания по коридорам я Бродман в расчет не принимал, а о степени безоговорочного влияния на Щелканова этой крашенной под вокзальную буфетчицу старушенции, как поведал Кучеренко, просто не подозревал.

- Плохо! - заметил мрачно «патрон». - Недорабатываете! Раз совершенно неизвестные люди делают кадровую политику в городе!

После этого замечания мне стало ясно, что сообщению Кучеренко «патрон» поверил больше, чем моему мнению, и поэтому станет категорически против кандидатуры Травникова, раз он так приглянулся какой-то Бродман. Это создавало проблему в будущих отношениях с Кучеренко, который мог меня заподозрить в причине провала своего протеже. Надо отметить, я не ошибся. Игорь действительно стал ко мне относиться за глаза злобно, с милицейским остервенением, но без агрессивности и даже с матерыми доброжелательными рукопожатиями при каждой нашей встрече. А когда я ушел от Собчака, он, невзирая на свою неприязнь, почему-то обратился именно ко мне с просьбой найти способ доплачивать водителям его служебной машины, дабы исключить возможное возмездие с их стороны за всякие его сторонние поездки. Между тем и Травников не очень настаивал на своем назначении, давая Собчаку всевозможные поводы для самоотвода. Так, Первого мая на Дворцовой площади его «веселое» состояние вызвало сильное опасение «патрона» реальной возможностью кандидата в начальники ГУВД свалиться в ликующую людскую сутолоку с импровизированной и неогражденной трибуны. Старую капитальную трибуну ликвидировали вместе со встроенным буфетом и более чем семидесятилетними демонстрациями, поэтому весь традиционный, памятный с детства праздник вылился в какой-то полустихийный, разляпанный вдоль фасада Зимнего дворца митинг с репертуаром лондонского Гайд-парка.

Слух о скорой замене начальника стал раздирать руководящие этажи ГУВД лавиной «страстей служивых». Кое-кто ликовал от грядущих кадровых пертурбаций, а кто-то с усилием космонавта, борющегося с многократной перегрузкой, предпринимал всевозможные и отчаянные попытки удержать равновесие. Было заметно: милиция вот-вот могла сорваться, как и все, в митинговую пропасть. Брала разбег ситуация, обещающая в скором будущем стать неуправляемой, что на общем фоне начавшегося развала допустить было никак нельзя, поэтому я несколько раз пытался уговорить «патрона», несмотря на всю его антипатию к Вощинину, не менять «коней на переправе», пока не доберемся до тверди. Собчак внимал моим увещеваниям рассеянно, но соглашался и даже принял спешно по этой причине вышедшего из госпиталя Вощинина для доброжелательной беседы. Со стороны же депутатов и Щелканова ситуацию с перетряхиванием руководства ГУВД обостряли с каждым днем.

Следующим за Травниковым шла кандидатура полковника Робозерова - преподавателя и соискателя ученой степени доктора юридических наук. Робозеров, бесспорно, обладал кроме опыта и нормальных понятий о чести светлым, трезвым, расчетливым умом, но превосходная степень его осторожности, то ли врожденная, то ли благоприобретенная, была сравнима разве что с неутомимым, прекрасно ориентирующимся только в подземелье кротом. Стоило ему, влекомому землеройным энтузиазмом, вылезти на солнечный свет, как он тут же терялся, становясь слепым и беспомощным. К сожалению, в оценке Робозерова я не ошибся. В конечном счете так и вышло. На поставленное заинтересованными сторонами условие выйти из кулуарных протискиваний на открытый ринг для депутатского голосования Робозеров сам вдруг снял свою кандидатуру с пробега к очень близкой победе и удалился из Мариинского дворца, сжимая в кулаке неразлучную пустую авоську, изготовленную из давно осыпавшегося дерматина.

В самый разгар этой кампании по поиску замены Вощинину меня во дворце нашел мой давний знакомый, с которым мы когда-то работали в Смольнинском районе, и, почему-то заведя в непросматривающийся тупичок коридора, тихим голосом сообщил, что со мной хотел бы переговорить по совершенно неотложному делу его товарищ - руководитель УБХСС города Евгений Олейник. Не услышав темы предстоящего разговора, я, в связи с полным отсутствием времени, посчитал эту встречу для себя излишней и вежливо отказался. Однако через пару дней мне позвонил сам Олейник. Не принимая во внимание мое удивление, мы договорились встретиться на задворках одного кафе в центре города, которое, вероятно, использовалось для оперативных, неофициальных контактов, если судить по наглухо закрытому уютному помещению, ненавязчивому, но качественному обслуживанию и еде. Прежде я с полковником Олейником знаком не был, никогда его не видел, но слышал, что он долгое время служил вместе с А. Курковым в УКГБ и был почти одновременно с ним переведен в МВД, когда в ЦК было решено укрепить наиболее коррумпированные милицейские подразделения деятельными и чистыми на руку сотрудниками КГБ СССР.

Олейник пришел на встречу в цивильном. Характер сообщенных им, не спеша, за обедом, плавно перешедшим в ужин, сведений о преступлениях, совершенных под руководством третьего кандидата в кресло начальника ГУВД А. Крамарева и его подручного Н. Горбачевского, воспетого Невзоровым полуспившегося оперативника, свидетельствовал прежде всего о безысходности положения самого Олейника. Если его рассказ со ссылкой на имевшиеся при нем документы был правдой, то обладатель такой информации мог свободно получить пулю в затылок, к примеру, у дверей своего дома. Это я не преминул подчеркнуть, глядя прямо ему в глаза, и спросил, какую цель ставит он, передавая мне эти опасные сведения, чем впрягает меня, мягко говоря, в сильно двусмысленное положение, даже с точки зрения закона. Ведь речь шла не только о злоупотреблениях своим служебным положением указанной парочки, но и о сокрытии за взятки преступлений, совершенных другими, а также прямом участии в подготовке и осуществлении разбоев, грабежей, вымогательств, крупномасштабном рэкете и даже ликвидации неугодных лиц и опасных свидетелей, не говоря уже об организации нанесения несговорчивым «предупредительных» увечий. Из услышанного выходило, что под крышей ГУВД в части, подчиненной Крамареву и Горбачевскому, создана и давно успешно действует хорошо законспирированная, дерзкая, а потому крайне опасная, прекрасно вооруженная и прикрытая законом банда. Мне стало не по себе. Однако я поинтересовался, сможет ли Олейник все это доказать в случае моего пересказа услышанного Собчаку, чего он или стоящие за ним, судя по всему, и хотели добиться нашей встречей. Не моргнув, Олейник с уверенностью и, как мне показалось, облегчением утвердительно закивал. Во время всего этого «банкета» я больше слушал, помалкивая, лишь изредка уточняя непонятное, так как не исключал наличия студии звукозаписи в этом маленьком, обитом фанерованными панелями кабинете с неплохо отделанными вишневым кожзаменителем стенами, поэтому предпочел, кроме чавканья, не оставлять других дискредитирующих звуковых слепков своего голоса неизвестно кому и для каких целей. За десертом я витиевато пытался узнать, почему Олейник не использует для передачи Собчаку этих сведений А. Куркова, тогда еще начальника УКГБ, то есть своего шефа. Жуя половинку яблока, мой собеседник пытливо посмотрел на меня. Ответа я не получил, но мы поняли друг друга. Ошейник прекрасно сознавал, что рискует жизнью. Это было заметно.

В течение следующей пары дней, среди обычной сутолоки, я выбрал момент и все дословно, не исключая, что это просто проверка меня, передал Собчаку. «Патрон» в течение всего моего рассказа не проронил ни слова, внимательно разглядывая подставочку для шариковых ручек, и только в конце, задав несколько равнодушных вопросов, аккуратно своим размашистым почерком записал фамилию Олейника на фирменном председательском «бегунке-бланке», который спрятал во внутренний карман пиджака.

Вскоре поведанная мне Олейником характеристика Крамарева неожиданно получила еще одно косвенное подтверждение на встрече с его непосредственным подчиненным Е. Никитиным из следственной части ГУВД. Эта встреча по просьбе Никитина состоялась в кабинете Ю. Бастрыкина - директора филиала Всесоюзного института усовершенствования следственных работников, расположенного на Литейном проспекте. Хочу особо подчеркнуть: доктор юридических наук Бастрыкин, которого я знал еще по его работе в партийном аппарате, человек честный, был порой до гротеска наивен. Он свел нас безо всякой задней мысли, ибо вряд ли даже подозревал, зачем Никитину эта встреча и кто за ним стоит, а также, я думаю, мало что понял из всей нашей беседы. Никитин, о существовании которого до телефонного звонка Бастрыкина я даже не подозревал, изредка поправляя очки на своих, вероятно от усталости, тусклых, красноватых глазах, порой озарявшихся светом, словно кладбище вышедшей из-за туч луной, долго ткал вокруг не означенной им четко темы паутину пустых фраз, пытаясь «прокачать» мое мнение о Крамареве и Горбачевском и что мне известно об их «теневой деятельности». Я попивал бастрыкинский чаек вприкуску с печеньем и больше слушал, встревая лишь для поощрения говорящего. Наконец Никитин повел довольно странный для данного места и участников разговор о целесообразности и необходимости применительно к нынешним условиям «коммерческо-воровской» жизни создания под крышей ГУВД нового подразделения, но не для борьбы с быстро совершенствующимся и набирающим силу, уже неплохо организованным уголовным миром, а во имя слияния с ним, чтобы взять под свой «милицейский» контроль не только саму организованную преступность, но и криминогенную обстановку города в целом(?!). Это, по мнению Никитина, кроме регулирования роста самой преступности дало бы возможность созданному милицейскому подразделению зарабатывать на жизнь сколь угодно, чем обеспечивать привлечение в свои ряды лучших сил.

«Зарабатывать за счет чего? Рэкета? Вымогательства? У кого? У тех же преступников? Значит, банда, так сказать, „в законе“ над всеми группировками?» - вертелись у меня вопросы, но я молчал, боясь перебить, находя излагаемую точку зрения весьма любопытной для человека, носящего большие погоны милицейского следователя. Насколько можно было понять из дальнейшего повествования Никитина, речь шла об уже функционирующей структуре ГУВД с неофициальным пока названием: «оперативно-розыскное бюро» и задачах, очень схожих с пожеланиями Собчака, высказанными мне недавно в бане Военного института физкультуры. Выходило, прав был Олейник. Под конец разговора я спросил у Никитина, разделяют ли эти планы его начальники Крамарев с Горбачевским. Он прямо ничего не сказал, но ответ был и так ясен.

После его ухода мы с Бастрыкиным обменялись мнениями. Доктор наук был обескуражен полным отсутствием, как он считал, смысла этой встречи и испытывал угрызения совести, оторвав меня от дел. Мне пришлось его успокоить, признав полезность знакомства с Никитиным. Больше я ничего не сказал Бастрыкину, хотя великолепно сознавал, что, не дав Никитину первоначально никакой интересовавшей его информации, бесспорно усилил недоверие к себе, вполне возможно вызванное имевшимися у него оперативными данными о моей встрече с Олейником. Этим я сам свел к бессмыслице наш диалог, закончившийся с его стороны безрезультатным прощупыванием. Мне же удалось получить крайне важные при сопоставлении с другими источниками сведения. Мозаичный портрет одних из самых главных, истинных главарей организованной преступности города обретал уже конкретные очертания. Именно истинных, а не тех мнимых, кого периодически, для успокоения населения, подсовывают под гильотину правосудия.

Собчаку сперва я не хотел говорить о полученных от Никитина сведениях. Они лежали, скорее, в области анализа, чем факта, но, памятуя о нашем уговоре ничего не скрывать, дабы не «затоваривались камни за пазухой», как-то между делом, по пути, в общих чертах обрисовал эту встречу. Собчак, не дослушав до конца, запальчиво возразил:

- По этому Олейнику выходит, что Крамарев сотоварищи руководит ими же созданной самой сильной бандой в городе, а вот адвокат Шмидт, который недавно был у меня, очень Крамарева расхваливал. А уж Шмидт-то должен знать, кто в городе бандит, а кто нет.

У меня тоже не вызывала сомнений осведомленность адвоката Шмидта в этом вопросе, но про себя я отметил, что фамилию Олейника, не упоминавшуюся мною в разговоре, Собчак назвал по памяти правильно и без малейшего затруднения.

Больше «патрон» к разговору на эту тему со мной никогда не возвращался но, как я заметил, утверждение Крамарева в должности начальника ГУВД пошло быстрым темпом.

Кто знает, может, именно так и срослась банная идея Собчака, пожелавшего иметь собственную террогруппу, с ее реальным воплощением в жизни.

Собчак себя старался никогда не обманывать, поэтому, отдавая отчет в нестойкости политической симпатии народа, пусть сперва даже самой жаркой, но имеющей обыкновение меняться весьма причудливо, убеждал всех, что пока он у власти, социальная справедливость и основные задачи правоохранительных органов должны заключаться лишь в охране его имущества, его прав и всех его сбережений Иуды, понимая под свободой совести свободу быть бессовестным. Вот почему, выяснив, что собой представляет Крамарев, Он приложил максимум усилий, как и его московский коллега Попов с Мурашевым, чтобы протащить в кресло начальника ГУВД обладателя именно тех личных качеств, которые позарез были нужны Собчаку. Так был сделан первый шаг к рождению в городе собчачьей Фемиды, повенчанной с цербером, но разведенной с законом, оголтело мстительной и глухой.

Теперь на повестку дня вставала задача безоговорочного подчинения горсуда, УКГБ и горпрокуратуры во главе с трусоватым но не поддающимся давлению Собчака, принципиальным и честным Д. Веревкиным, которого «патрон» уже начал обкладывать нужными людьми. Помню, как-то возвратившись из очередной поездки в Москву, Собчак по дороге из аэропорта рассказал мне, что Комитет госбезопасности представил в прокуратуру СССР обширный материал о взяточничестве заместителя прокурора города Е. Шарыгина, в связи с чем собираются из столицы прислать комиссию. Однако, выяснив, что эта проверка при любом ее исходе не пошатнет положения самого Веревкина, «патрон» пообещал сделать все возможное, чтобы укрыть Шарыгина от возмездия закона, о чем тот должен будет всегда помнить.

Весь дальнейший ход событий показал: подручные, похожие на Шарыгина, «патрону» были крайне нужны, а вместе с рекрутируемым им на пост прокурора города Большаковым вполне могли в перспективе справиться с задачами, поставленными Собчаком перед этой организацией.

- Неплохой будет тандем! - Порой удовлетворенно-злорадно похмыкивал, прикидывая будущее, «патрон».

Некоторое время спустя стало известно, что в чекиста Олейника всадили несколько пуль прямо перед дверью квартиры, где он жил. Функционирующему оперативно-розыскному бюро (ОРБ ГУВД) совместно с горпрокуратурой было поручено найти убийц, обнаружить которых они, разумеется, не смогли...

Глава 6

К нам приезжает чета Рейганов. То есть вовсе не к нам. Просто Рональд, перестав быть президентом Америки, слоняется по белу свету, хозяйски приглядывая и оглядывая города с туземцами бывшего соцлагеря - плод разрушительных трудов своих, ведая при этом о заокеанских планах, а поэтому зная, что всех нас ждет впереди. Его всюду принимают, как раньше Горбачева. Радости при встречах с ним у представителей фланирующих «демократизаторов» нет предела.

С утра в день объявленного прилета экс-президента в Мариинском дворце царило необычайное оживление. На случай, если Рейган захочет заглянуть к «патрону», в чем все были уверены, даже на каминной полке в приемной поставили вазу, очень напоминавшую по форме берцовую кость взрослого человека с тремя еле втиснутыми в нее гвоздиками. Из голубой гостиной кем-то впопыхах был выставлен старинный, вероятно, еще николаевских времен, диван «мечта клопа» со множеством очень удобных щелей и всяких выступов. Чуть раньше оттуда же пропала сиротливо стоявшая много лет в углу, неизвестно как, когда и зачем оказавшаяся в этом архаическом зале роскошная козетка. Эта антикварная вещь, не стул, не качалка и не диванчик старинного типа, непостижимым образом уцелевшая после всех войн, погромов и революций, была враз унесена в неведомое свежим ветром, гонимым «перестройщиками». Подобный предмет мебельных гарнитуров давно минувших дней спроектировали, вероятно, по специальному заказу, как необходимый атрибут для стремительной реализации сюжетов пылких великосветских романов, ибо поза, принимаемая решившими этой козеткой воспользоваться, вне сексуальной жизни и в быту не применяется.

Собчак находился в приподнятом настроении и душном новом пиджаке цвета передельного чугуна вкупе с мрачными, точно канализационные трубы, брюками фасона, укоренившегося при принце Уэльском. Сам принц, сделавшись королем, давно помер, а установленная им мода усилиями разнонациональных закройщиков обессмертила его имя, родив искусство одевать официальную публику в обезличенные штаны, поблескивавшие на «патроне» стрелками, словно они были только что из швальни. Венчали этот праздничный наряд для свидания с Рейганом пестрый галстук - верный эталон цыганских товаров универсального базара, который «патрон» попросил меня перевязать по причине собственного неумения, да длинные, почти до колен, новые, голубоватого отлива носки в полоску расцветки, именовавшейся в старину «сон разбойника»; их он охотно демонстрировал, сидя заложив ногу за ногу, в штиблетах коксо-торфяного оттенка.

Следует отметить: к обновам одежи и желанию принарядиться Собчак тянулся не по возрасту пылко. Однако даже после того, как его скрытый доход достиг возможности покупать суперкаталожные вещи, он все равно первое время умудрялся создавать такие «изысканные» по вкусу ансамбли, что невольно возникало впечатление о прошлых материальных проблемах, заставивших проходить всю жизнь в единственном костюме без выбора, с несменяемым галстуком либо вообще безо всего, в одной лишь традиционной академической шапочке с вручную пришитым профессорским козырьком от солнца.

Несколько часов кряду в кабинете «патрона» бушевал прямой телефон. Звонила жена и советовалась с ним, как, что и куда надеть. По долетавшим обрывкам фраз и репликам, а также частоте звонков можно было смело предположить: оценке его вкуса предлагалось все, начиная с исподнего. Было ясно: радость от предвкушения эпохальной встречи (наконец-то дожили!) бурлила и клокотала на другом конце провода. После каждого очередного звонка Собчак мускулами лица и характерным вздохом-выдохом показывал, что в этой порядочной кутерьме ему не до капризов утончающейся с каждым днем художественной натуры спутницы жизни.

Меня обуревали сомнения, которыми я не преминул поделиться с «патроном». Дело в том, что Собчака ни лично, ни как председателя Ленсовета никто встречать Рейгана не приглашал и не предлагал. Раньше такие визиты плавно спускаемой заблаговременно серией директив обставлялись частоколом регламента, этикета и процедур, не пресекаемым произвольно, как Великая Китайская Стена. Теперь же даже никто не удосужился позвонить.

Время приезда нам стало известно чуть ли не из газет да сообщения авиаторов о заявленном прилете. Судя по всему, разряд делегации обещал быть правительственным, поэтому сопровождение и обеспечение предполагались соответствующие. Речь шла не только о протоколе самой встречи, но и чисто технических многочисленных вопросах, как то: заказ транспорта, питание, предполагаемые посещения мест в городе и прочее. То было время, когда еще функционировал обком КПСС, и я по старой привычке справился по телефону отдела зарубежных связей, а также у управделами А.Крутихина. В обкоме тоже ничего конкретного не знали. Тогда меня осенила мысль позвонить по традиционным для осмотра подобными делегациями музеям. Мне там ответили, что принять Рейгана со свитой заказали прямо из Москвы. Это была неслыханная новость. Похоже, и в этом деле перешли на, так сказать, «прямые хозяйственные связи», минуя централизацию, что делало даже само присутствие Собчака при встрече не совсем обязательным. Досаду также вызывала полная недееспособность и странные ухватки набираемого «патроном», в основном по рекомендациям жены, нового штата, который этими качествами мог поспорить с кем угодно, ибо быстро довел их до такой степени совершенства, что, например, о факте заезда в город бывшего президента США Собчак впервые узнавал от случайно встреченного дворника. На мое брюзжание по этому поводу «патрон» посоветовал за стародавние аппаратные традиции не цепляться с упорством английского парламента и, очень веселый, отправился в аэропорт, куда жену доставляли из дома отдельным автолитером. По его вопросу, как лучше подъехать к залу «VIP» в Пулково, я понял, что он в нем никогда не был.

В обширном помещении левого крыла аэровокзала с ковровым выходом на летное поле уже болтались какие-то незнакомые люди, среди которых был американский генконсул со свитой и командир известной охранной «девятки», сменивший на этом посту много лет проработавшего представителя девятого управления КГБ СССР Ф. Приставакина. Мы были с ним знакомы и поздоровались, после чего я поинтересовался, ради кого все тут оказались. Он со смущением, не свойственным его профессии, признался, что тоже не знает и не имеет каких-либо указаний отсортировать собравшихся на случай, если у кого-то из них возникнет вдруг желание грохнуть Рейгана прямо тут же, не выходя из помещения. «Надо надеяться, не возникнет. Судя по всему, здесь собрались его друзья и почитатели», - успокоил я чекиста.

Народ прибывал большей частью неопознанный. Было много нигде не аккредитованных фотокиновидеожурналистов, скорее, надомников, чем «профи». Почти посреди зала за журнальным столиком сидел Собчак, держа в руках развернутую газету на английском языке, хорошо, что не перевернутую вверх ногами, и, высоко подтянув брюки, демонстрировал всем свои новые носки.

Управительница зала, ошалевшая от такого невиданного стечения разношерстной, не известной никому публики, поинтересовалась, что ей делать. Собчак тоже не знал. Я же предложил ей, пока никто не прилетел, напоить «патрона» чаем и увел его в специальное, предназначенное для этих целей, небольшое помещение.

Прилет задерживался. В чайную забрело какое-то мордатое, бородатое, веселое существо, которое, не набиваясь на приглашение, но завидя одинокого «патрона», тут же село к нему за стол и, интригуя официантку, само налило себе чаю, угостившись конфеткой из коробки, разложенной перед Собчаком заботливой управительницей. Вид у этого экземпляра был самый неприметный, несмотря на пиджак, сидевший на нем крайне прихотливо, как будто им был обернут кактус. Напившись чаю и слопав еще несколько конфет, он, вероятно, желая вызвать Собчака на диспут, заявил, что является «теоретиком демократизма» и попытался кратко изложить свою программу «реформ», которую, по его мнению, заждался народ. Эти «реформы» должны были служить торжеству «демократизации» страны и сводились к следующему: все плохое объявлялось хорошим, вредное - полезным, герои - врагами, проигрыши - победами. При этом «теоретик» торжественно процитировал С.Рериха, заявив, что «чем выше идеал, тем больше псов его облаивают», но сделал из этого высказывания знаменитого художника совершенно неожиданный вывод: «Если нет идеала, то и лаять некому». Судя по выражению лица «патрона», такое лихое заключение со ссылкой на серьезное авторитетное обоснование самой мысли Собчаку понравилось. Окрыленный намеком на внимание слушателя, автор «теории демократизма» повел дальше речь, схожую с апофеозной точкой зрения пожизненных воспитанников -насельников скорбного дома. По пальцам «патрона», выбивавшим на столе четкую раздраженную дробь, мне стало понятно: время этой «увлекательной» беседы истекло, поэтому я предложил «демократизатору» пойти проветриться и покурить. Он оказался некурящим и потянулся опять было за конфетками. Об этом волосато-полоумном любителе сладкого я вспомнил только потому, что высказанная им меж съедения конфет теория, как оказалось потом, была полностью воплощена в действительность.

Кто спорил: любая жизнь и система нуждаются в совершенствовании и улучшении, но чтобы так ее «улучшить», как того вскорости добились «демократизаторы» (сегодня это стало уже непреложным фактом), об этом на заре эры «демократизма» не могли, полагаю, и мечтать даже самые смелые энтузиасты разгрома и оплевывания Родины.

Меня эта зачастую густо пересыпанная перхотью, в большинстве своем бородатая публика, которой пришлось повидать немало, всегда удивляла категорично безалаберным наивом мысли и безапелляционностью выводов. Я никак не мог поверить, что эту скоморошью братию народ воспримет всерьез. Такое неверие было непростительной ошибкой не только с моей стороны. Митинговая аргументация по охаиванию их же кормящей системы и не перемывание, а даже какое-то обгладывание всех костей из развороченных этой стаей исторических могильников была всегда настолько ветхой, что я порой ленился ее рассыпать. Ведь и у вконец слабоумного, слушающего этих глашатаев, могли возникнуть подозрения, что, к примеру, успехи фашистской Германии в начальный период войны объясняются вовсе не сталинскими репрессиями в нашей армии, как вбивали в головы со страниц всех демгазет разные демученые, порой даже в генеральских погонах, а просто мощью немецкой военной машины, помноженной на внезапность нападения, раздавившей в считанные дни Польшу и Францию с Англией вместе с другими «цивилизованными» странами, где почитали «общечеловеческие ценности» и никаких репрессий, как известно, не было. Когда же «демократы», сойдясь с немцами в оценке нашей Победы, отдали им безвозмездно все завоеванные и щедро посыпанные костьми российских пехотинцев территории, я был изумлен и подавлен, а моя бедная старушка-мать, прошагавшая в молодости дорогами войны от Ленинграда до самого Берлина, где оставила нашу фамилию краской на стене Рейхстага, ревела белугой много дней кряду, еле успокаивая свое изношенное сердце невиданными горстями таблеток. В порыве удушающей горечи она хотела три своих тяжких ратных фронтовых ордена вместе с колодками медалей отправить прямо Горбачеву.

Я, успокаивая ее как мог, долго отговаривал от этого шага, втолковав, что перед нами не только подонок вселенского масштаба, но враг. А раз так, то подобным шагом гражданской чести его ни напугать, ни вразумить, ни, тем более, наказать невозможно, как если бы свои боевые награды, скажем, Гитлеру во время войны послал наш офицер, протестуя против его военных успехов.

И потом, так отомстить нашим отцам мог только настоящий внук всамделишнего кулака, если верить расхожей биографии «почетного немца» Горбачева.

Расстаться с теоретиком «демократизма» мне помог наконец-то появившийся Павлов, которому «патрон» поручил доставить сюда городскую леди под номером «раз». Супруга Собчака, прибирая себя к этой встрече с Рейганом, чуть на нее не опоздала. Вид у нее был запыхавшийся, как будто она, в пух и прах разодетая, не ехала машиной, а бежала в своем новом белобрысом плаще и платье, как говорят дети, «бурдового» цвета, с макияжем, при помощи которого ей хотелось возвратиться в тот полузабытый возраст, когда пишут стихи без размера и постоянно кого-нибудь любят. В общем, весь ее облик, по заверениям продавцов надетых ею вещей, должен был вызывать ликование окружающих.

Успокоившись присутствием жены, «патрон» слегка заскучал: стал ковырять пальцем обивку панелей понравившегося ему зала для торжественных встреч и цокать языком.

По мере задержки прилета жажда встречающих лицезреть самого Рейгана стремительно обострялась, словно весенняя страсть рвущихся почек. Никто из присутствующих, кроме разве генконсула США с его озабоченным, широким лицом, восторга от возможного грядущего рукопожатия не скрывал. Как же! Ведь привалило счастье встретиться с жизнерадостным старым голливудцем, который в шестьдесят девять лет, впервые взойдя на трибуну как президент Америки, на весь мир обозвал нашу страну «империей зла», способной лишь на всякие подлости, и призвал начать «крестовый поход» за свободу против коммунистической экспансии. Это он, «любимый», в понедельник 7 июня 1982 года нашел время, оторвавшись от своих многотрудных дел, чтобы в библиотеке Ватикана почти час шушукаться с Папой Римским Иоанном Павлом II, в миру поляком по фамилии Войтыла, призвав понтифика к проведению совместной тайной кампании по «разложению изнутри коммунистической империи». Это он, «дорогой», в предпоследний год своего президентства произнес знаменитую речь у подножия Берлинской стены, приказав Горбачеву снести ее, позорную. Одним словом, все дальнейшие, постигшие наш народ беды так или иначе связаны с его именем, поэтому и ликовали встречающие.

Когда древние славяне гоняли свои кочевья по лесам да степям, то в Западной Европе уже существовали города, до создания которых нашим славным предкам нужно было еще лет 150 - 200 топать тяжелым эволюционным путем. Этот естественный исторический разрыв сохранялся вплоть до 1917 года, а затем произошел резкий скачок. Да, да! Хотят это признавать или нет, но, как подчеркивал Уинстон Черчилль, которого в дружбе с «папой Джо» заподозрить трудно, «Сталин принял страну с сохой, а передал с атомным оружием». Я думаю, эту реплику британского премьера каждый оценит правильно, ибо он имел ввиду вовсе не вооружение как таковое, но промышленный потенциал и мощь державы нашей. Плюс победу в опустошительной войне и восстановление разрушенного.

Эх! Не видеть этого может лишь незрячий. Поэтому как было не радоваться местным сподвижникам лицезреть одного из непосредственных организаторов ослепления нашего народа - того, кто умудрился направить нашу страну вспять, в хвост развития общества на Земле.

Время шло в томительном, беспокойном ожидании, какое испытывают разве что рыбаки на оторванной от берегового припая льдине, с надеждой ища в небе вертолет спасателей.

- Летит! Летит! - заорал чей-то репортер взволнованным голосом, каким, вероятно, матросы Колумба кричали: «Земля! Земля!», и стал от сковывавшего его восторженно-нервного озноба, как собака, лязгать зубами.

Из раскрытой на летное поле двери зала был виден заходящий на посадку «Боинг» хищно-маскировочной боевой раскраски.

До чего же бывает человек в жизни не похож на свою фотографию! Думаю, не счесть простодушных солдат, полюбивших барышень по присланным в письмах «фоткам», которые после столкновения с оригиналом своих грез враз переставали верить в человечество.

Рейган с Нэнси - этакой бодренькой старушенцией елизаветинских времен - находился, по всей видимости, в той возрастной группе, когда уже не распознают и не понимают, кто есть кто, поэтому, симулируя возбужденно-радостную улыбку, здоровался со всеми подряд, его окружившими, среди которых тискалось много депутатов горсовета, но выделялся обширной бородой Петр Филиппов, возжелавший даже произнести на импортном языке какой-то, вероятно, наскоро заученный им спич и поздравить «дорогого» гостя с благополучным прибытием в страну снегов, медведей и пляски «казачок». Выражалось всеобщее умиление и желание благодарить за предпринимаемые Рейганом усилия, из-за которых наша шестая часть земной суши с живописными, дивно-дивными, безграничными просторами скоро, кроме душистых портянок, будет нуждаться буквально во всем.

По толпе шныряли встревоженные рентгеновские глаза начальника «девятки», находившегося от столпотворения чуть поодаль. Собственная охрана Рейгана, хорошо приметная по унифицированным белым плащам и черным, усеянным золотыми пуговицами штатским пиджакам морского фасона, теснила восторженных, цепко оберегая своего шефа с перламутровыми зубами.

Я также заметил, что к американскому консулу, стоявшему спокойно в стороне и с легкой ухмылкой наблюдавшему эту трогательную сцену встречи, подошел из свиты бывшего президента какой-то субъект в длинной, нараспашку, явно не по сезону шубе и стал раздраженно о чем-то спрашивать. Покрой этой шубы напоминал мне старинную, где-то виденную гравюру, на которой в схожем наряде волостные старшины преклоняли головы перед русским царем в день чудесного спасения его семьи на станции Борки.

Собчак, очень надеясь, что Рейгану он хорошо известен, в толкучку не полез, а удивленно, стоя с женой посреди зала, поджидал подхода высокого гостя, начиная страдать от явной невостребованности их четы вниманием экс-президента, который, по всей видимости, просто не признал в «патроне» Собчака, чем вконец расстроил нашу отечественную «Нэнси», нервно теребящую руками свой несменяемый газовый платочек цвета бедра захваченной врасплох нимфы.

Из этого возникшего почти стихийно человеческого водоворота стоило значительного труда выхватить прибывших старичков, несмотря на перелет, свеженьких, как с ледника, и переправить их к здесь же накрытому заранее для легкого перекуса столу. Во время трапезы разговор высоких сторон не клеился. Рейган, вероятно, не понимая, зачем нужно кушать тут, в аэропорту, сидел с прямой спиной, забыв отклеить широкую улыбку с очень дряблого лица, а наш идеологический карманник с местной, но громкой славой на озабоченном челе, начавший уже свои головокружительные опыты по обиранию городского населения, несколько раз пытался доложиться всемирно известному голливудскому разбойнику об имеющихся у него успехах в разрушении всего, где ему удалось проходить, точно при наступлении французов на Москву по старой Смоленской дороге.

Нэнси посматривала как-то сквозь супругу «патрона», не одаривая нашу хозяйку пристальным вниманием, даже несмотря на демонстрируемые обновы. Причем какие! Все из «валютника»! И вдруг, на тебе! Непостижимо обидно. Было заметно: жене «патрона» от такого неслыханного пренебрежения захотелось тут же уехать, но упрямство в желании продемонстрировать, что именно она является первой леди города, пригвоздило ее к месту. Зато после скорого, но внешне нежного расставания, уже по дороге домой, она с брезгливостью человека, ожидающего от прикосновения другого как минимум заражения гриппом, дала себе волю в кратком и детальном обзоре всех «достоинств» экс-президентши, которая, смешав свою кислую одышку с молодым восторженным дыханием окружающих, минуя чету Собчаков, прямо из аэропорта вместе с мужем направилась осматривать интересующие их объекты.

Как обычно, в выставочном зале бывшего Манежа с определенной многими годами цикличностью вновь развернул свою громадную выставку Илья Глазунов.

Я люблю Глазунова: умен, седовлас, груб и галантен, хитер и остер, изворотлив и бесконечно талантлив.

Как бы проникновенно ни злопыхали разные спецы, однако, если художник сумел приковать к своему творчеству внимание людских масс, то отрицать его талант может лишь родившийся намного раньше срока, достаточно точно предсказанного акушерами, да так за всю жизнь и не сумевший компенсировать поспешность при своем появлении на свет.

О Глазунове я знал давно, еще с той поры, когда все шепотом пересказывали фрагменты диковинных скандалов этого ревнителя славянства с властью предержащей, заканчивающихся порой взаимной, стремительно-пылкой, как комета, скоротечной симпатией, позволявшей придворному фотографу фамильярно запечатлять маэстро с очередным главой нашего государства. Его молодость прошла в ужасных препирательствах с разнокалиберными выучениками всяких «Академий пространственных искусств» под единой крышей идеологического утильсырья.

Нравятся или не нравятся картины Глазунова - не столь важно. Это дело, как известно, вкуса. Главное: уже много лет миллионы людей тянутся к его работам - смотреть и оценивать.

В самом изобразительном искусстве: манере письма, композиции и прочее, как уже подчеркивалось, я мало что смыслю. Поэтому не мне писать о Глазунове, как художнике. На то есть профессионалы, иногда даже хранящие честь, а потому объективные. Для меня Илья Сергеевич не просто художник, но еще политик и мой старший товарищ.

Естественно, творчество Глазунова не бесспорно, как, впрочем, и любого другого, но еще раз подчеркиваю: талантливость очевидна. Его картины, скорее, работы не художника, но писателя кистью. Каждый, стоящий перед раскрытыми страницами им нарисованных книг, в состоянии только с присущими самому зрителю способностями и талантом сочинить собственную прозу. Уже не помню названий самих картин, но, глядя, скажем, на полотно, где изнутри изображена разбитая часовня с оторванной входной дверью и полуосыпавшейся росписью стены, на фоне которой под висящим на жутком крюке окровавленным куском мяса стоит чурбан для разделки туш с врубленным в него тяжелым топором мясника, нутром или спиной, как говаривал заместитель «патрона» И. Кучеренко (правда, речь у него шла о блондинках), чувствуешь желание художника показать этим, явно не натурным, примером разрушение многовекового уклада и древней теологической культуры, владевшей думами и помыслами, а также управлявшей поступками нашего народа.

Мясной же топор видится, как одно из орудий уничтожения и символ, во имя чего использовали руины культа вселенской веры. Что же до результата всех имевших место преобразований, то они проступают за дверным пространством, где в глубоких синеющих снегах раскинулась все та же непролазная матушка-Русь с засыпанными белым безмолвием под самые коньки крыш избами, полусонно взирающими подслеповатыми окнами на другие детали зимнего пейзажа, доказывающие: в России по-прежнему нет дорог, а есть только направления. Вот и раздумывай, ценитель: то ли автор своей картиной нам показывает, чего мы уже добились, то ли предупреждает, что нас ждет впереди. При этом критика художника, к примеру, за неверно нарисованную им, с точки зрения общей теории термообработки, заточку топора мясника и заодно отрицание всех остальных достоинств его творчества является, скорее, политикой, никакого отношения к искусству вообще не имеющей. Новейшая история всегда безжалостно ломала всех не согласных с нею. Глазунову же удалось простоять всю жизнь на «семи ветрах» одиноким деревом со вскрытыми корнями и пометкой главлесничего «к сносу», умудряясь тем не менее регулярно цвести и плодоносить. Он действительно сильный, странный и непривычно юный душой человек, всегда решительно и безошибочно попадавший под очередную пропагандистскую машину. Иногда шутливо-гонимый, но при этом резко отличающийся от многочисленных своих коллег, больше морально уставший от костюма с галстуком, чем от кисти.

Перебегая по разным своим делам из одного города в другой с торопливостью стрелка, меняющего позицию под плотным неприятельским огнем, он нередко заскакивал в Ленинград и всегда останавливался почти в одном и том же номере «Прибалтийской», куда мы с Невзоровым непременно подтягивались к вечеру и говорили порой допоздна. В его апартаментах было постоянно накурено, как в станционном туалете до перестройки, когда еще обстановка на вокзалах не «демократизировалась» полностью и курить в неположенных местах не разрешали. Рядом с Глазуновым можно было встретить кого угодно: от забубенного прощелыги со впалой грудью и розовыми просвечивающими, словно у кролика, ушами до президента любой, даже недружественной страны.

Возможно, у Ильи Сергеевича порой случались, как и у всякого творческого человека, депрессии, но унывающим его я не видел. Правда, одержимый перманентным передвижничеством под тяжкой ношей организационно-хозяйственной поденщины, он иногда приобретал вид человека, над которым уже потрудился патологоанатом, но обычно с потрясающей быстротой приходил в себя и вновь, окутанный табачным дымом, готов был без отдыха противостоять духовной агрессии против нашей страны, искренне сопереживая, что Россия-тройка явно погнала вразнос, теряя пристяжных и растрясая невосполнимое, а потому бесценное духовное добро по ухабам, сильно углубленным «реформистами» всех мастей. В своей творческой нише Глазунов уже давно дорос головой до солнца, но даже с этой высоты видел остро и необычайно детально творимые разрушения. Иногда в поисках истины он, словно артист летней эстрады, обгонял правду.

Порой едко подтрунивая над окружающими, сам обид никогда не выказывал. Для меня слушать его взвешенные, но страстные своей убежденностью и верой монологи было очень интересно. Диапазон языка художника всегда был необычайно широк и красочен: от оборотов, гнездившихся большей частью в блатных «малинах» и употреблявшихся там исключительно в интимных беседах их обитателей, до высокого штиля, принятого среди равных при королевских дворах Лондона и Мадрида.

Под его внешностью всегда что-то скрывалось, но, оказавшись на магистральной тропе, он мог, презрев своекорыстие, тут же броситься с дрекольем на любого ренегата, отказавшись от самого выгодного компромисса и сознательно неся при этом огромные убытки, в то время когда многие «кисть предержащие» готовы были в обмен на свои принципы с радостным визгом поселиться в наполненной витрине любого продуктового магазина.

Глазунов же, напротив, даже не помышлял об эмиграции. Он, будучи сверхобеспеченным, уже давно мог обустроиться вдали от Родины, среди роз и пастушек. Но маэстро прекрасно сознавал, несмотря на свою профессию, предполагавшую заискивающую безыдейность и трусость, что свобода нравственного, а также религиозного выбора, прежде всего, обуславливает ответственность за его последствия, поэтому продажа за «чечевичную похлебку» нашей великой истории и страны, производимая сейчас на всех торговых углах «демократизаторами», вызывала у него бурю протеста и гражданской ненависти. Что касается насаждаемой повсюду коммерции, то, отдавая дань времени, он порой сам жадно внюхивался в ее старинный нафталинно-колониальный запах, импортируемый всякими собчаками из нью-йоркских ущелий Уолл-стрита. Разумеется, он имел полное представление не только о цене своих картин, но и прекрасно разбирался в антиквариате, а также других художественных, не девальвируемых временем, ценностях. И если, скажем, бомбошки на углах старинной скатерти с чьим-то фамильным гербом мною рассматривались только как средство приведения в неописуемую ярость домашних котов, то Глазунов в них видел прежде всего панацею от гиперинфляции.

Я как-то, по пути коснувшись взглядом настенной афиши, призывавшей посетить выставку работ Глазунова, рассказал о нем Собчаку. Для «патрона» в тот период дикие выкрики любой заезжей капеллы были адекватны выставке работ самого маститого художника, поэтому больше заинтересовалась знакомством с Глазуновым его жена. Она уже начинала свое путешествие в прекрасное, заимев к этому моменту в качестве чьего-то очередного подарка гравюрку с изображением, по-моему, двух целующихся с отвратительной чувственностью пегасов, перечницу с баронскими гербами, спецвилку для омаров и ряд других, таких же «эстетичных» старинных вещиц, которые вместе с приобретенными в новую квартиру обоями стиля «Пиковая дама», по ее замыслу, должны будут создать глазу пир роскоши и тонкого вкуса, скрывая серую попытку выдать ситро за шампанское. Относительно же исполнения заветной ее мечты о демонстрации всем абсолютного превосходства жизни жены советского виконта, то тут не хватало сущих пустяков: пары-тройки подлинников Шишкина, Айвазовского или какого-нибудь Веронезе с Рубенсом, пусть даже подделанных и подписанных шкодливой рукой местного, современного живописца.

Поэтому ей не хотелось упускать возможность познакомиться с самим Глазуновым и, может, присмотреть что-нибудь из его картин. Это вам не портрет какого-то гражданина в пышном жабо с облупившимися от времени баками и кутузовским бельмом на глазу, да еще написанный черт знает когда и рукой совсем «неизвестного художника».

Из разговоров с четой Собчаков о творчестве Глазунова по возмущенным словам супруги: «Он против евреев и за „Память“ выступает!» - я понял, что она в общих чертах с его искусством уже знакома. Правда, если бы она дополнительно узнала, что он, объехав весь мир, не делал выставок разве что в Израиле, то этот художник в ее глазах выглядел бы еще более зловещим субъектом, и наклейка «махровый антисемит» была бы для него готова. Не берусь тут рассуждать о набивших оскомину корнях национальной ненависти, особенно к иудаизму, скажу лишь о том, что Глазунов действительно болеет всей душой за русскую культуру, выступая против любого угнетения, а тем паче уничтожения русского национального искусства, невзирая на национальности тех, кто на эти святыни посягает. Этому отпору и защите он отдает столько времени и сил, что как умудряется выкраивать момент рисовать сам, - ума не приложу. Если же среди духовных агрессоров, нападающих на наше национальное достояние, оказывается большинство евреев или, скажем, китайцев, так Глазунов-то тут при чем?

Расклеивание разнообразных ярлыков необычайно нелепо, как, впрочем, и выводы, послужившие для их изготовления. Смысл тут всегда вывернут наизнанку, так как в основу кладется задача во что бы то ни стало ярлык приклеить, а все остальное уже подбирается по лобному месту. Так, если, к примеру, где-нибудь в синеве глубинки России или другой страны хозяин огорода, щедро поливший его своим потом, начнет лупцевать разных пацанов, покушающихся на урожай, то ему и в голову не взбредет, что это могут расценить как нетерпимость к национальной принадлежности большинства им отлупленных, и поэтому он будет дико воспринимать «общественную» оценку дел своих, если его после учиненной порки вдруг заклеймят «антисемитом».

Почему в нашей стране принято защищаться от обвинения, скажем, в антисемитизме, понять, по существу, трудновато. Также странным является поведение почти всех, обозванных антисемитами. Как правило, они вдруг начинают ни с того ни с сего юлить и уверять окружающих в страшном поклепе, обычно оправдываясь своей дружбой с каким-нибудь евреем. Поэтому, продолжая не нами рожденную традицию, хочу засвидетельствовать, что среди знакомых Глазунова я встречал и евреев. Однако, возможно, из тех, кто к пасхальной маце и кошерному мясу относятся без ритуального иудейского благоговения и употребляют их заместо закуски, как, скажем, соленый огурец.

В этот выставочный наезд Глазунов как-то посетовал мне, что конной милиции, как бывало раньше, для наведения порядка среди желающих попасть на его вернисаж, теперь, к сожалению, не требуется. Половодье зрителей спустя лишь неделю со дня открытия уже стало заметно мелеть. Это обстоятельство очень сильно угнетало художника, помнившего все прошлые шумные успехи, когда люди шли напролом. Причина была, бесспорно, не в понижении общественного интереса к его творчеству, а в начавшемся идеологическом, моральном, экономическом и физическом упадке и разгроме, чинимым в стране «демократизаторами», петля которого уже стягивала горло народа. В такой период творцам и творчеству можно лишь посочувствовать, ибо когда начинается борьба за примитивное выживание, тогда любую музу могут запросто «сканнибалить» либо надругаться над ней, и поэтому музам в этой свалке у корыта, пусть даже с «гуманитарным» харчем, не место. Я смолчал...

Через несколько дней по Центральному телевидению было показано, как на широкой лестнице главного входа в Манеж расположилась мощная демонстрация протеста требующих закрытия выставки. Владельцы транспарантов, свидетельствующих о неблагополучном жизненном пути маэстро, хрипло выкрикивали хулу в адрес Глазунова. Какой-то кудреватый индивидуум с опасной хулиганской физиономией под визг уверенности в закрытии выставки скатился с крыльца и попытался дать интервью с перечислением причин, по которым таких художников, как Глазунов, требуется, по его мнению, замуровать прямо в их же мастерских без возможности выхода на улицу даже в ночное время. Потом было показано, как другая не менее экзальтированная группа, видимо, спешно сколоченная из сторонников творчества живописца, налетела на первую и стала с яростью рвать и крушить их лозунги. Демгазеты сообщили об этом с плохо скрываемым восторгом. Когда я вечером приехал в гостиницу, Глазунов стоял с бледно-серым лицом и замершим взором оскорбленного, потомственного, почетного гражданина, нервно-машинально лаская холодеющими пальцами угол казенного телевизора, показавшего эти душераздирающие сцены миру. Он был изумлен, смущен, растерян, оглушен и подавлен. Пришлось успокаивать его, как только можно.

Со следующего дня мощный поток людей, отбросивших свою борьбу за выживание из-за боязни никогда больше не увидеть полотен любимого художника, беспрерывно клокотал, наполнив залы до самого окончания выставки.

Однако после этой шумной внезапной манифестации Глазунов на меня некоторое время почему-то косился с легкой опаской и недоверием, подозревая во мне организатора.

Основным побудительным мотивом свести Собчака с Глазуновым было мое желание предоставить художнику возможность одному из первых публично пожертвовать родному городу, что уже начинало насаждаться как мода, а заодно поднять престиж моего патрона принародной демонстрацией его интереса к событиям культурной жизни своих избирателей.

В оговоренное время я к поджидавшему нас посреди огромного выставочного зала Глазунову подвел и представил Собчака как эстета, обожающего искусство вообще. «Патрон» от такой откровенной и публичной лести, как всегда в подобных случаях, зарделся увлажнившимся носом. Приглашенный мною Невзоров запечатлел эту дружественную встречу творческого гиганта с «главарем демократов». Публика в отдалении ликовала, забыв о созерцании полотен. Затем «патрон» с видом знатока и женой постоял у нескольких картин. Откинув назад и чуть вбок голову, подпертую в подбородок указательным пальцем левой руки, он даже пытался высказать что-то по поводу цветовой гаммы, после чего, попив с маэстро за кулисами чайку, вместе с кучей преподнесенных подписанных проспектов отбыл домой.

Илья Глазунов - это наша Русь, ее народ и его история. И простительна ему вся идеологическая неровность с порой заискивающей трусоватостью, схожая, наверно, лишь с сильно пересеченной оврагами вперемежку с островерхими холмами местностью. Я хотел, чтобы на Собчака перешла благодать поклонявшихся творчеству этого художника. В то же время казавшееся мне величие «патрона» могло остудить врагов и тех, кто мешал духовным замыслам живописца. Вот главная цель, ради которой я принял участие в их знакомстве.

Собчак расценил это чуть иначе и при дальнейших встречах, какие я устраивал, используя поводом ужин и что-нибудь еще, стал постоянно намекать маэстро написать его портрет или, на худой конец, жены. Глазунов же, часто пересказывая, как ему позировали короли и разные звезды всего мира, намеков явно не хотел понимать, все разговоры склоняя в сторону участия Собчака в организации и открытии Ленинградской академии живописи для выращивания в ней российских талантов. «Патрон», видя упорное нежелание художника подарить персональный портрет его кисти, к творческим идеям Ильи Глазунова резко охладел, ибо уже тогда считал, что безвозмездно покровительствовать искусству могут только богатые врачи-гинекологи да модные адвокаты, берущие с клиентов предоплату. И напрасно Глазунов, порой, как нищий, со слезами на глазах продолжал просить за своих учеников. Он не платил и даже не мог догадаться заплатить, поэтому для воспитания молодого поколения наследников, сохранения и приумножения духовного богатства нашего народа места ему в городе, которым правил Собчак, не нашлось.

Собчак в бескорыстной благотворительности смысла не видел, в чем легко убедиться, собрав в одну папку все его разрешительные резолюции на передачу недвижимости города различным коммерческим структурам, как отечественным, так и импортным.

...Экономика является важнейшим фактором могущества нашей страны и основным показателем преимуществ социалистической системы в целом, поэтому я буду отдавать все силы для ее укрепления...

(Из предвыборных выступлений Собчака А.)

...Не ваше дело знать времена и сроки...

(Деян, 1,7)

Неведомо, дойдут ли эти записки до обманутых и ограбленных Собчаком людей. К тому же и цель написания их вовсе не популизм, но искреннее желание исповедоваться. Свою вину в становлении и укреплении собчачьей власти я признаю полностью, оправдывая себя лишь неспособностью разобраться в тот период с кем имел дело, отчего испытываю еще большую личную ответственность за неограниченную возможность Собчака солировать в успешном проведении врагом подрывной деятельности против нашей страны и народа, что, как известно, составляет понятие «измена Родине». Правда, сам Собчак в этом никакой измены не видит и не признает, ибо в отличие от членов ГКЧП не желает принимать наше государство за свою Родину, с нахрапом считая, как и большинство так называемых «демократов», что месту на Земле, где суждено было родиться и вырасти, человек ничем не обязан, кроме участия в разделе родного дома, да, может быть, еще в какой-нибудь посильной краже чужого добра по пути из него.

По прошествии времени, переосмысливая все события, свидетелем и участником которых мне довелось быть, я все же так и не могу взять в толк, как перед сотней миллионов пар глаз, к вящему непониманию зрителями целей происходящего, всего нескольким, причем даже не профессиональным, но очень сребролюбивым демиллюзионистам удалось разом обокрасть всех глазеющих. Это даже выдающемуся Копперфильду не под силу. При этом вся суть их фокуса заключалась в простой подмене слова «ограбление» на «реформы». Эффект получился неслыханный. Он, бесспорно, удивителен настолько, что требует самого пристального разбора.

Эти записки - одна из попыток дать возможность любому читателю уразуметь, что же с нами произошло на самом деле и как народ великой страны оказался на исторической свалке.

Сейчас частенько из разных углов приходится слышать презрительно-запальчивые реплики по поводу державности и величия СССР: мол, будь Союз по-настоящему могучим, тогда разве смогла бы его развалить нестройная свора разных собчаков в горбачевских ошейниках? Тут для парирования нелишне вспомнить горскую поговорку: «Если в проводники избрать свинью, то путь неминуемо приведет к помойке». Остается только гадать: как проводниками в светлое будущее народ умудрился нанять представителей этой породы? - массовое наваждение какое-то! В поисках ответа я неустанно заставляю себя тщательно, по крупицам анализировать не только причины собственного ослепления, но и своих действий после прозрения, когда еще все вокруг продолжали ликовать.

Ассортимент приемов, использованный «демократизаторами» для разграбления и уничтожения страны, был необычайно примитивен, но результат тем не менее неописуемо потрясающ, вот поэтому невольно начинает мерещиться вмешательство самого дьявола и всякая прочая чертовщина.

Справедливости ради нужно отметить: пока Собчак не стал откровенно, походя харкать на святыни нашего народа и в открытую подыскивать способы личного обогащения, а ураган «демократии» еще не разметал весь потенциал страны, созданный за много-много лет руками людей труда, разгадать истинные замыслы «патрона» было трудно. Хотя не скрою, поводов он давал тому предостаточно, которые особенно отчетливо видны через призму прошедшего времени. Мне же, занятому почти круглосуточно быстротекущей работой, потребовалось много месяцев, чтобы за этими поводами-ветками наконец-то различить сам ствол. Наступи мое озарение вовремя, и тогда Собчак продолжить состязаться в борьбе за доходно-призовое место «главвора (мэра) Ленинграда», думаю, уже не смог бы. Во всяком случае, у него не осталось бы шансов уклониться от кремации собственного политического трупа, намеченной депутатами Горсовета еще на конец лета 1990 года. Их «благое намерение» мне пришлось сорвать исключительно из-за собственной неразборчивости. Но прежде, чем самому признаться в такой недальновидности или даже хуже того, надо отдать должное высочайшему классу собчачьего лицемерия, как образцу сверхподлого и ювелирно-изысканного таланта, а также его прямо-таки крысиной выживаемости, сокрытой от посторонних глаз привлекательными чертами превосходно исполненной внешне оболочки. Да и взгляды собчаковских оппонентов, что и говорить, тогда еще не были налиты информированностью, поэтому не могли просветить эту оболочку.

Исстари дошла до нас аксиома: «Новые заблуждения всегда хуже старых», поэтому историю повелось благоразумно периодически переписывать либо тут же искажать с помощью ангажированных для этой цели «летописцев», скопище которых, подобно Бэлле Курковой, теперь постоянно ползает меж ножек собчачьего кресла в надежде получить «эксклюзивное право» лизнуть «патрону» ботинок. А посему любые беспристрастные зарисовки очевидцев фрагментов быстротекущего времени очень нужны. Лишь по ним заинтересованные потомки смогут воссоздать истинную картину. При этом оценка высвеченной лучом факта личности пусть будет полностью на совести сиюминутных комментаторов, ведь всем известно: чем мельче мозаика, тем точнее портрет.

Моя память сохранила, как Собчак, повсюду публично и пылко распинаясь о собственном многотрудном, круглосуточном радении на благо ленинградцев, сам втихаря частил самолетами заокеанских компаньонов по личным коммерческим и иным делам до Америки и обратно. За ним прилетали прямо в «Пулково», где «патрон» дал указание заправлять американские самолеты за счет скудных валютных заначек из городского бюджета, столь необходимых для лавинно-нарастающих нужд его жителей даже по части закупки обычных лекарств. Порой, когда авиаторы категорически отказывались бесплатно заливать керосином баки чужого самолета, «патрон» в запальчивости мчался на летное поле и истерично кричал, требуя наказания неисполнительных заправщиков, готовый сам их тут же заменить.

По частоте американских вояжей жена старалась Собчаку не уступать и ползала по глобусу на серебристых лайнерах от материка к материку как навозная муха. Кроме того, купленный за океаном дом требовал постоянного хозяйского пригляда. Правда, летала она, как правило, рейсовыми «бортами», зато не реже раза в месяц, пока не произошла известная встреча со съемочной группой «600 секунд», запечатлевшей ее очередной загранотлет. Помню, Невзоров тогда показал, как она в новой дубленке - счастливом воплощении своих многолетних местечковых грез, с брезгливо-заносчивым выражением лица, покрытого морозным инеем морщин на вянущей шелушащейся коже, стоя на трапе специально выделенного для вояжа самолета продемонстрировала зрителям кукиш, озвучив его текстом искренне сорвавшегося «ку-ку». Причем это «ку-ку» в паре с кукишем было показано во время всеобщего аэропортовского столпотворения, когда задержали все прочие рейсы по причине отсутствия керосина и самолетов. В общем, Собчак принял решение, дабы исключить репортерские наскоки, поручить начальнику отдела КГБ в аэропорту Воронину лично провожать жену до трапа, в обход таможенных и пограничных заслонов. Кроме такой предосторожности, собчачьей жене загранконсультантами было рекомендовано, в случае обнародования ее межконтинентальной «вертежки», прикрыться своей якобы кипучей деятельностью на благо умирающих в организованном одним, ныне англичанином, городском «хосписе», где наша «кандидатка исторических наук» наряду со званием «жены Собчака» совмещала не столь для куражу, но, главное, на потребу, пост председателя правления «дома обреченных». Не правда ли, странное совпадение названия дома с перспективой жителей всего нашего города?

Жена «патрона», находясь, в общем-то, на самой невысокой ступени биоразвития, была одержима идейкой стать во всем себе с мужем полезной. Поэтому, обуреваемая лошадиной деловитостью, повадилась в услужливо предлагаемых телеинтервью давать внимающим разные советы космического масштаба на тему «Как жить дальше», разумеется, такой же по глубине межгалактической глупости. Собчак этого не видеть не мог и даже на людях пытался ее одергивать, но делал это как-то трусовато, лишь только в мечтах пытаясь катапультироваться от такой «соратницы».

Этот «хоспис» своим рождением обязан вовсе не заботе о безболезненном уходе на тот свет безнадежно больных - они использованы тут лишь для декорации и прикрытия самой цели. Как-то к Собчаку, находившемуся в Лондоне вместе с женой, на одном из приемов привязался некий Виктор З., худосочный седобородый пожилой польский еврей, когда-то работавший на советскую разведку, но затем перебежавший к врагу. Это был обычный русскоговорящий предатель с гнилодушным выдохом изо рта и всем спектром мерзопакости, испытываемой любым нормальным гражданином своей страны к подонкам подобного типа. И хотя он вел себя, как оса на пикнике, - был надоедлив и неотгоняем, Собчак, узрев в нем изменника, враз проникся симпатией единомышленника. «Патрона» восхищало мужество предающих. Этот бывший разведчик, а ныне британскоподданный проходимец, подрабатывающий журналистикой, вился вокруг собчачьей четы весь вечер, облизываясь, как кот, налакавшийся сметаны, завлекая жену «патрона» «ароматными» темами воспаленного сладострастием воображения, похоже, крепко настоянного на желаниях обычного пожилого импотента светски поболтать о сексуальной распущенности. При этом он был прямолинеен, как милицейская дубинка, и свои откровения не рядил в овечьи шкуры, демонстрируя тактичность на уровне общения дантиста с больным без наркоза.

Однако жену, да и самого Собчака такая манера почему-то не задевала. Этот «журналист» под занавес встречи, желая сделать знакомство обоюдополезным, предложил Собчакам неплохо заработать. С напористостью и одновременно чуткостью волка из тамбовских лесов он поведал супружеской чете о хорошо воспринимаемой всюду в социально-политическом аспекте идейке благотворительного призрения безнадежно больных, которым, кроме утоления боли, ничего не нужно на этом свете. Подобные приюты на Западе действуют и называются «хосписами». Правда, они обычно находятся под сенью церкви, проповедники которой муки несчастных усмиряют больше исповедью и молитвами, чем обезболивающими наркотиками, а тем более ядами в ответ на желание просящих. Для того, чтобы из этого богоугодного дела извлечь доход, британскоподданный указал путь без церкви, но с наркотиками и ядами, приобщение к бизнесу с которыми считается в мире наиболее прибыльным. Узнав о возможности заработать, Собчаки тут же решили разговор перенести на следующий день в более деловую и конкретную обстановку, где состоялось распределение ролей будущих компаньонов. «Патрон» с женой по разработанному планчику взяли на себя подбор и завладение какой-нибудь, желательно близкопригородной (подальше от глаз или еще чего) ленинградской больничкой с минимальным числом коек, ибо нужна была лишь сама вывеска с декорацией, но не больные. А английский «подельник» брался устроить шквал публикаций в западной прессе о хвалебном начинании жены Собчака и ожидающими ее проблемами на этом благородном поприще, связанными в основном с отсутствием в таком «тоталитарном государстве», как «коммунистический Союз», даже самых примитивных наркотиков для утоления боли страждущих. После этих подготовительных мероприятий жена «патрона» должна будет повсюду, на разных встречах, не сдерживая и так обильную, чисто болезненную, слезливость своих глаз, гнусавя и корча подбородок в куриную гузку, плаксиво разглагольствовать о муках умирающих, к примеру, от рака, лишенных в этой жуткой стране (СССР) всех болеутоляющих средств, а также ядов, если кому-то из них уже невмочь терпеть. В завершении подобного «выступления» ей также предписывалось сразу заручиться конкретным желанием присутствующих прислать требуемые наркотики в ранге гуманитарной помощи, а потому безвозмездно. Данный список желающих поставщиков в дальнейшем нужно переправить британскому партнеру, который обязан будет позаботиться о получении и реализации наркотиков и ядов. В общем, план был небольшой, н